Параллельно Романов, используя весь аппарат ЦК, по рекомендации таких руководителей как генерал-майор Хорев, запустил программу «технологического суверенитета». Суть была проста: остановить утечку мозгов и технологий на Запад, создав внутри страны новые хорошие условия для ученых и инженеров. Были резко увеличены финансирование перспективных НИИ, введены особые жилищные и материальные льготы для специалистов, ужесточен пограничный и таможенный контроль за вывозом документации. Западные санкции, введенные после разрыва диалога с США, были использованы как повод для мобилизации внутренних ресурсов. Пропаганда работала на полную мощь: в газетах и по телевидению говорили не о «разрядке», а о «новой индустриализации», о необходимости сплочения перед внешней угрозой.

Удивительно, но этот странный тандем — чекистский кулак и партийный интеллект — почти сразу начал давать зримые результаты. Беспорядок и неразбериха последних месяцев, а то и лет, стали понемногу отступать, сменяясь жёсткой, почти казарменной упорядоченностью. Страна замирала, прислушиваясь к новому ритму. Само собой, это было понятно не каждому, было много недовольных — работы предстояло ошеломительно много. Однако видя все это, читая новости, наблюдая за всем со стороны, я уже понимал главное — развал Союза остановлен. Быть может не остановлен полностью, а отсрочен на неопределенный срок.

Америка снова обломала зубы, расшатать стабильность своего самого крупного конкурента не удалось!

В нашем «Секторе» эта перемена тоже начала ощущаться. Наши аналитические сводки теперь уходили в два разных кабинета — в тот, что в наше время именуется Лубянкой и в Центральный Комитет. И если раньше мы искали неясные стратегические риски, которые в основном уже произошли, то теперь нам ставили задачу куда конкретнее — искать дыры в новом «щите».

Проблема утечки научных кадров уже не стояла так остро, однако крупные магистральные каналы, что вели к ЦРУ и западным корпорациям, еще не были взяты под контроль. По моим предположениям, было еще некоторое ощущение, что противник затаился, «придавленный» новым курсом, и просто ждёт, пока первая волна жесткости схлынет.

Все негативное я оставлял на работе, а едва открывал дверь нашей квартиры, включался новый, другой я. Груз работы, нервотрепка и напряжение оставались за дверью. Оставались только мы с Леной, тепло, уют и спокойствие.

Один из таких вечеров, когда усталость от бумажной работы особенно давила на плечи, я пришёл домой раньше обычного. Лена, слегка поправившаяся за последние недели, возилась на кухне. Я молча обнял её сзади, прижавшись щекой к её волосам, и просто стоял так, заряжаясь от нее домашней атмосферой.

После ужина мы устроились на новом, широком диване. Она лежала, укрывшись теплым пледом, а я устроился рядом, осторожно положив руку на её живот. Через халат почти ничего не чувствовалось, но осознание о том, кто там, внутри, переворачивало всё с ног на голову.

— Знаешь, я всё думаю, — начал я тихо, глядя в потолок, где плясали тени от торшера.

— О чём? — она повернула голову. Её глаза в полумраке казались мне огромными и тёмными.

— Как мы назовём нашего сына? Или дочь.

Лена слегка отстранилась, посмотрев на меня с немым вопросом.

— Максим, ну что ты. Это же так рано. Ещё и трёх месяцев нет. Вот как родится — тогда и решим. Все так делают.

В её голосе не было досады, лишь лёгкое недоумение. Загадывать так далеко вперёд, строить планы вокруг того, чего ещё нет в зримом мире, казалось ей чем-то сродни суеверию.

Но я-то «прибыл» из времени, где УЗИ уже на половине срока безошибочно показывало пол ребёнка, а имя выбирали задолго до родов. И хотя сам я семейной жизнью в своей прошлой жизни почти не жил, хотя и не разбирался в моде, медицинских технологиях и прочих подробностях, все равно что-то да «прилипло». Наверное, для меня это была не прихоть, а просто часть подготовки к будущему чуду.

— А почему, собственно, и нет? — я приподнялся на локте, ловя её взгляд. — Это же не сглазишь. Это наоборот… как заявка на будущее. Мы же готовимся. Комнату будем обустраивать, кроватку искать. И кстати, с появлением ребенка, нам положены дополнительные квадраты жилой площади. А почему имя должно быть в последнюю очередь? Почему не заранее? Ну да, необычно… Но нам же никто не запрещает.

Она помолчала, её пальцы бессознательно теребили край пледа. Я видел, как в её глазах борются привычный скепсис и зарождающаяся жажда этого нового, совместного ритуала.

— Не принято как-то… — наконец пробормотала она, но уже без прежней уверенности. — В роддоме спросят, сразу и запишут.

— Вот именно. А мы хотим, чтобы там записали то, что мы выбрали сами. Не в спешке, наскоро принятое. Вдумчиво. Не под давлением уставшей акушерки, которой нужно бежать к другой пациентке. Спокойно. С любовью.

Её сопротивление растаяло, сменившись робкой, счастливой улыбкой.

— Ну… ладно. Но если девочка — я выбираю.

— Честно, — кивнул я, чувствуя, как на душе теплеет. — Тогда поехали. Есть мысли?

Разговор пошёл тихий, домашний, перебиваемый иногда смехом. Она предлагала «Анну», «Ольгу», «Татьяну» — классические, крепкие имена. Мне же, помня о будущем, которое я любыми силами хотел сделать для этого ребёнка иным, хотелось чего-то светлого, но с характером. Вспомнилось имя из давно забытых снов прошлой жизни — «Марьяна». Оно прозвучало в нашей гостиной свежо и нежно.

— Марьяна… — протянула Лена, пробуя имя. — Марьяна Максимовна… Да, красиво. Звучно. А если… вдруг мальчик?

Тут мы оба задумались. Имена этого времени, вроде Алексея или Сергея не нравились ни мне, ни ей. И тут она сама, словно поймав мою смутную мысль, произнесла шёпотом, глядя куда-то поверх моего плеча:

— Дмитрий. Защитник.

Словно холодная и тёплая струи столкнулись у меня внутри. Дмитрий. В моей старой жизни это имя было связано с чем-то важным, но я почему-то не помнил с чем именно. Давно заметил, что некоторые совершенно не важные моменты, как-то растворились в памяти. А здесь, в тепле нашего дома, в её устах, оно звучало как обетование силы и безопасности.

— Дмитрий, — согласился я, и голос мой слегка дрогнул. — Да. Пусть будет Дмитрий.

Мы замолчали, и в тишине комнаты каждый представлял, каким оно будет. И если для Лены все это было в новинку, то я уже проходил через подобное. Но на этот раз, все будет по-другому.

К сожалению, стены дома не могли защищать от реальности вечно. А так, как я человек системы, причем не где-то на задворках Советского Союза, а непосредственно здесь, в столице, да еще и с солидным опытом, должен был подчиняться. Примерно через неделю, в понедельник, 11 апреля, когда в «Секторе» царила особенно унылая атмосфера вымученных отчётов, меня вызвал к себе генерал-майор Хорев. В последнее время мы мало контактировали — уже совсем не так, как в новогодние праздники, когда решалась судьба Советского Союза.

Его кабинет был погружён в полумрак, несмотря на утро. Генерал сидел не за своим рабочим столом, а в кресле у окна, спиной к серому свету, и лицо его было скрыто в тени. В руке кружка с чаем.

— Закрой дверь, Громов, — его голос был хриплым, будто он не спал несколько суток. — Я заметил странное совпадение, ты посещаешь мой кабинет, когда что-то происходит. Садись на кресло, предстоит непростой разговор.

Лёд пробежал по спине. Я повернул ключ, щёлкнув замком с непривычно громким звуком в гробовой тишине кабинета, и сел.

— Ко мне тут спустили интересную информацию. И хотя, мы уже давно занимаемся совсем другими делами, все равно, это интересно. В том числе и для тебя.

Я медленно кивнул, пытаясь понять, в каком ключе пойдет разговор — в хорошем, или в плохом.

— Наши друзья, — продолжил Хорев, имея в виду внешнюю разведку КГБ, — Наконец-то получили чёткий сигнал. Не намёк, не слух. А более менее четкое понимание того, где находится бывший генерал КГБ, Калугин. К моему изумлению, он не в Штатах, не в Англии. Он засел в Португалии. В маленьком приморском городке, под видом отставного канадского бизнесмена. Чистый воздух, море, виноградники. Идеальное место, чтобы продолжать сливать значимую информацию и дистанционно отдавать приказы тем, кто еще остался из его подчинения, по-прежнему оставаясь в тени.