— Тогда ты должна играть, — растянули губы до ушей толстяки.

У них едва не отпали верхние части голов — так далеко раскрылись их рты. Маура поняла, что добром они ее не пропустят, так что придется либо играть, либо стрелять.

— Мы здесь власть, — повторили толстяки, заметив движение ее руки. — Комната наша.

И оружие в руках Мауры исчезло.

В рюкзаке осталось еще кое-что, но она не стала открывать. Какой смысл?

— Если я побеждаю, я иду дальше, верно? — спросила она, садясь за стол.

— Да, — сказали Три Игрока. — Мы играем честно. Если мамы не будет, мы будем плакать… зато сможем уйти. Мы не знаем, чего хотим больше — уйти или остаться. В любом случае надо играть. Мы хотим играть, Маура.

— Ты… вы знаете, что Тьянгерия болеет? — спросила Маура, беря фишку из жбана.

— Да. Ходи опять.

Она не заметила, когда все трое успели походить. Каждое из тел считалось за отдельного игрока, так что у Мауры оказалось сразу три противника.

Это было нечестно.

— Много здесь таких, как ты — детей Тьянгерии? — спросила она.

— Мы не знаем. Мы иногда видим маму — и все.

— Давно вы в последний раз видели ее?

— Давно. Ходи.

Маура передвинула лучника… нет, лучше пикинера. Лучник хорошо стоит.

Сейчас ей нельзя ошибаться. Она не имеет права проиграть этому существу.

На кон поставлено гораздо больше, чем было в «Крови и фишках».

Кюрдига с неверием смотрела на текущую по руке кровь. Ее ранили, а она не может тут же вылечиться, вернув боль противнику.

Только теперь она поняла, что Ме отключены. Первое время Кюрдига спокойно шла по Башне Боли, уверенная, что справится с любой проблемой. Она даже не заметила тяжести в крыльях, потому что взлетать было толком и некуда — первый этаж был с довольно низким потолком.

И совершенно безопасным. Кюрдигу просто преследовало дурное воспоминание, которое она не стала даже досматривать. Пожала плечами, удивившись такому детскому поведению демолорда. Тьянгерия что, правда думает, что кого-то из них могут тронуть воспоминания из смертной жизни?

И она просто поднялась на следующий этаж. Там тоже было безопасно, только очень жарко. Кусочек раскаленной пустыни и какие-то руины. Может, где-то в них и прятались ловушки или чудовища, но Кюрдига их просто не заметила.

А потом она поднялась на третий этаж и встретила Безликого. Какого-то изуродованного, с пастью на обычно гладком лице.

Кюрдига равнодушно прошла мимо — и монстр даже опешил от такой наглости. Почти растерянно что-то проурчал… а потом вцепился в плечо.

Кюрдига несколько секунд не понимала, что происходит. Должна была быть мимолетная вспышка боли, а потом уродец бы отвалился и принялся выть, обливаясь кровью.

Каждый, кто смел на нее напасть, горько жалел сразу же.

Но боль не уходила. Рана не заживала, а Безликий продолжал терзать ее руку.

Тогда она заорала и ударила, сминая ему череп. От ужаса ударила со всей дури, как прежде никогда не била — не было нужды.

Оказалось, что она очень сильная.

— Дерьмо, — сказала Кюрдига, трогая рану. — Вот дерьмо.

Та медленно закрывалась. Очень, очень медленно. Как у обычных фархерримов, которые ничем не помогают заживлению. У которых нет Великой Регенерации Отшельницы или ее Возвращения Вреда.

Она же не меньше часа будет заживать!

Кюрдига поняла, что Тьянгерия лишила ее демонической силы. И как будто нарочно сделала первые два этажа безопасными, чтобы… чтобы…

Она забыла внизу рюкзак Каладона.

Осознание пронзило Кюрдигу, как молнией. Она подумала, сколько еще в этой башне опасностей, и метнулась обратно. Вниз по лестнице, снова через пустыню… нога увязла в песке.

Кюрдига отшатнулась. Песок нехотя, с каким-то разочарованным чмоканьем выпустил ногу. А барханы вокруг стали осыпаться, выпуская здоровенных приземистых уродов с вдавленными в плечи башками.

Кюрдига развернулась и помчалась назад.

Каладон сдвинул последнюю плитку. Ну вот. Одну сторону он собрал… и достаточно. Собирать остальные двери незачем — Каладон один, дверь ему нужна только одна. Такая вот простая математика…

— Один момент, — сказал он, одновременно открывая дверь и выдергивая чеку.

Граната улетела в черный проем, и Каладон тут же закрыл дверь.

Из-за нее раздался грохот.

— Ах ты гнусное отродье, — раздался сверху крайне недовольный голос. — Это был сюрприз.

— Какой?

— Да все уже.

Каладон хмыкнул, взялся за ручку… но плитки на октаэдре замелькали, и все снова перемешалось.

— Каждая дверь открывается только один раз, — злорадно сказала Тьянгерия.

Майно Дегатти мрачно смотрел на ряд из четырех дверей. Стена состояла из деревьев, растущих так тесно, что они частично слились. Древние стволы обступали кольцом весь этаж, а внутри росло еще несколько деревьев, был небольшой пруд, а на берегу — розовые кусты.

Башня Боли выглядела совсем не так, как он представлял. Никаких комнат с кроватями, шкафами и монстрами — просто огромное пространство, окруженное стеной. Разве что лестниц по-прежнему восемь — четыре ведут вниз, четыре вверх, подъемы и спуски находятся на противоположных концах, так что нужно двигаться зигзагами, каждый раз пересекая весь этаж.

Похоже, Тьянгерия сделала перепланировку.

Это плохо. Непосредственно перед визитом в Паргорон Дегатти встретился с Репадином Жюдафом и задал прямой вопрос: как тот лишился глаз? А потом подробно расспросил обо всем, что великий детектив видел в Башне Боли. Заставил вспомнить каждую мелочь и получил несколько ценных советов.

Но теперь они, похоже, утратили ценность. Тут больше нет даже номера этажа, а потолок кажется затянутым облаками небом.

Жаль, но этого стоило ожидать. Тьянгерия должна была все сильно изменить, чтобы встречать действительно высоких гостей. Не смертных жертв, таскаемых из разных уголков вселенной, а тех, кто сам будет охотиться за хозяйкой башни.

И она явно их поджидала. Именно их. Как это возможно?

Кто-то ей донес. Среди посвященных в план Дзимвела оказался предатель. Кто-то, кого, возможно, не телепортировало на один из этажей.

Да… их телепортировало, разбросало по всей башне и лишило связи. Волшебник первым делом взялся за перстень Вератора, но тот молчал.

Ну конечно. Как всегда, когда он особенно нужен.

Молчал и Хальтрекарок. Его призывать не хотелось, но Дегатти попытался сделать и это. С тем же успехом.

И что хуже всего — Майно не слышал жену.

Судя по всему, никакие сигналы между этажами не проходят. В Башне Боли их четыреста одиннадцать, и каждый — в четырех экземплярах. Тысяча шестьсот сорок четыре обособленных подпространства, каждое из которых работает по собственным правилам.

И где-то среди них затерялись два десятка демонов и он, смертный человек, гражданин Мистерии.

— Зачем я в это полез? — потер лоб волшебник. — Боги, зачем я полез в это дерьмо? Я в Башне Боли… один.

Он согласился, потому что рассчитывал попасть сюда в компании жены и дюжины апостолов. И не собирался проходить Башню Боли — просто ворваться в пентхаус хозяйки.

Но все пошло не так.

Рядом остывал труп Толстяка. Так этих существ называли в байке Янгфанхофена, но бросив один лишь взгляд на ауру, Дегатти понял, что это мутировавший храк. Тьянгерия изменила его так, что он стал каким-то… желеобразным.

И, видимо, совершенно безмозглым.

Толстяк пытался схватить волшебника, но ему хватило одного плевка Токсина. Теперь он медленно разлагался, а Майно Дегатти решал, что делать дальше.

Маны в окружающем пространстве практически нет, но это не страшно — главное, что с ним рыбка, маленький карп по имени Поплавок. Обзаведясь им, Дегатти практически перестал нуждаться во внешней мане. Запас фамиллиара-накопителя, конечно, не беспредельный, но дней на пять-шесть точно хватит.

Все фамиллиары остались с ним — они сидели в кошеле. Все, кроме Лахджи. Ту забросило куда-то в другую часть башни, и Майно даже не мог ощутить, в какую именно. Он чувствовал лишь, что жена жива и не очень далеко, но выше она или ниже — мог только гадать.