Донесся ласковый свист… то есть не свист, а зов. То не был звук, но существо сразу обернулось, встрепенулось и понеслось туда, где качались деревья, разлетались чешуйчатые птицы и колыхался в воздухе пузырь мизитахрия, на которого только что обрушился аргер.

Мизитахриев трогать нельзя, существо это усвоило. Мизитахрии — скотина фархерримов. Пастырь сердится, если другие демоны трогают мизитахриев — а существо не хотело сердить Пастыря. Оно любило Пастыря… и немного хотело съесть, но только потому, что фархерримы невероятно вкусные.

Не то чтобы существо часто их ело… ему не позволяли. Это было жестоко. Самая вкусная вещь на свете, и ее тут полно. Ходит повсюду, летает. Спит в огромных цветах. Проще простого подкрасться и откусить кусочек.

Но не позволяют.

Вот и Пастырь. Захватил аргера и удерживает. Существо ускорилось, потому что если успеть помочь или хотя бы оказаться рядом, ему перепадет кусочек. Аргеры совсем не такие вкусные, как фархерримы, но все же гораздо вкуснее реберисов и других зверей.

Аргер отчаянно вырывался. Он не нападал на мизитахрия, в них и мяса-то почти нет, они внутри пустые. Просто хотел поживиться медовым молоком. Аргеры его страшно любят, сразу летят, если видят над кронами раздутый кожистый пузырь — а у фархерримов мизитахриев целые стада.

Они их молоком детей кормят, да и сами уплетают, да еще и готовят на нем всякое. Существо не раз и не два угощали этим всяким женщины и дети, а существо нехотя жевало подачки, глядя на самих угощающих.

Лучше бы кусками самих себя угощали. Как мама.

Мама была доброй. И злой. Доброй — потому что сделала существо, кормила его и подарила свои плоть и дух. А злой — потому что не дала больше, а потом еще и отослала от себя. Бросила.

Она сказала, что дает самое важное — зубы, глаза и руки. Существо должно съесть их, чтобы стать полнее. Цельнее.

Законченной.

У существа есть и другие части существа, но это теперь навсегда будет сильное. Как у самых сильных демонов. Как у фархерримов.

Фархерримы такие вкусные, потому что мама была фархерримом.

— Хисаданних! — донесся оклик.

Существо перевело множественный взгляд. Да, Хисаданних. Имя. Его имя. Ее имя. Она — Хисаданних.

— Привет, Пастырь! — сказала она, перемещаясь к бронзовому фархерриму. — Я охотилась! Хисаданних охотилась!

— Ты молодец, — коснулся ее волос Пастырь. — Успешна ли была охота?

— Да! — оскалилось существо.

На землю упала прозрачная слюна. Существо разглядывало Пастыря, любовалось им.

Он красивый. Самый красивый. Все фархерримы красивые, но никого нет лучше Пастыря. Он ловкий, быстрый, сильный. У него бронзовая кожа, орлиный нос, широкие плечи и гордая осанка. Мало разговаривает, зато лучше всех охотится. Лучше всех понимает даже тех, кто не говорит. И лес.

Поэтому он самый умный. И добрый. Он ко всем добрый, но Хисаданних особенно приятно, что он такой добрый к ней. Он ее выделяет.

Как же хочется откусить от него кусочек.

— И у меня успешна, — сказал Пастырь, сбрасывая тушу аргера. — Были такие же?

— Да!

— Значит, не один. А еще кто-нибудь был?

Существо задумалось. Кто-нибудь?.. Много кого было. О ком Пастырь спрашивает?

К туше уже бросились два костяных кота. Сгустились из воздуха, появились из ниоткуда. Опустил к мясу морду и ручной двурог — да еще грозно захрапел, уставился налитыми кровью глазами. Существо заволновалось, но тоже метнулось к аргеру, пока все не сожрали. Только покосилось на Пастыря — позволяет ли, не прогонит ли?

Не прогнал. Даже оторвал существу особый кусок. Отхватил огромным блестящим когтем, кинул отдельно и снова спросил:

— Ну? Был кто-нибудь?

— Да, — сказало существо, хватая мясо.

— Перечисли.

— Ум-мум-мум…

— Хисаданних, не заставляй меня смотреть самому. В твоей голове.

Существо немного тревожно вытянуло шею. Ему не нравилось это. Когда Пастырь залезал… туда. Было неприятно. Зверям такое нормально, но Хисаданних — не зверь. Не зверодемон, а демон. Просто не такая умная, как Пастырь и другие, поэтому он может залезать ей в голову. Не может управлять, как обычными зверями, но может… немного управлять.

И с каждым днем он делает это все лучше.

Хисаданних это не нравилось. Но Пастырь вкусно кормил и не обижал. Он давал бегать почти везде, где хочется. Даже играл с ней. Говорил, что она смышленая. Особенно когда Хисаданних рассказывала все, что видела своими глазами — а их у нее много.

С Шепотом и Тенью Хисаданних раньше тоже играла. Когда те были котятами. Но это было давно, целых один, два… три года назад. Тогда Хисаданних и сама была котенком… нет, была маленькой Хисаданних. Ее тогда воспитывала Наставница, и она играла с маленькими фархерримами и котятами.

Теперь Шепот и Тень с ней не играют. Они слишком выросли и играют только с добычей. Хисаданних не добыча, но и они — не добыча. Если она слишком к ним приближается, они издают… молчание. Костяные коты очень тихие, о них обычно и не знаешь, пока они не начинают тебя рвать.

Но это очень многозначительное молчание. Такое молчание, когда сразу понимаешь, что лучше отступить… иначе с тобой начнут играть.

— Хисаданних… я видела трех рогатых двуногих, — сказало существо. — С острыми блестяшками. Хисада… я к ним не подходила. Испугалась. Они не заходили глубоко, только постояли на границе, посмотрели и ушли. Хиса… я следила за ними, но они не вернулись. Хи… я больше никого не видела.

— Гохерримы, — цокнул языком Пастырь. — Опять. Ладно. Молодец, Хисаданних, ты все правильно сделала. Идем.

— Домой? — спросило существо.

— Домой.

Домой возвращались все вместе, но немного по отдельности. Не будь тут Пастыря, все бы моментально передрались. Шепот и Тень набросятся на Угара, Клык нападет на Быстрого, а Искра… Искра, наверное, на Хисаданних. Искра ее не любит… хотя Искра никого не любит. Она громоед, а громоеды злые и нападают на всех подряд, хотя и непонятно зачем, ведь мяса-то громоеды не едят.

Они прошли мимо деревьев с мертвецами. Хисаданних давно выучила этот путь вдоль незримой границы урочища. Пастырь любит на всякий случай сделать лишний круг. А Хисаданних и не против, ей приятно гулять с Пастырем и остальными.

У деревьев Пастырь приостановился. Взмахнул крыльями, повис в воздухе, выбрал ветку получше и насадил на нее голову аргера… хотя как голову? Аргеры похожи на бугристые комки с четырьмя пастями и страшными когтями. Пастырь насадил половину черепа с налипшим тут и там мясом, с клычищами, с торчащими жилами. Получилась такая огромная страшная маска.

Деревья с мертвецами и сами по себе стража. Это сатинкаге, жадные деревья. Их кора очень клейкая, а из нее растут мелкие шипы, и если кто-то по незнанию их касается — прилипает намертво. А сатинкаге тянет из него жизненную силу, как нормальные деревья — воду из земли.

Некоторые из этих мертвецов не были мертвецами, когда Пастырь их туда посадил. Кровь или мясо сатинкаге не нужны, но они ничего не выпускают из своих колючих объятий, так что трупы могут потом висеть много лет, пока совсем не сгниют.

И даже после этого остаются кости.

Самые старые сатинкаге сплошь покрыты костями, но это все равно не отпугивает животных, которые иногда ухитряются урвать себе кусок — а иногда становятся новыми жертвами. Сатинкаге потому и не отпускают трупы — чтобы приманивать на них новую добычу.

А фархерримы вешают на сатинкаге тех, кто раньше бы на них никогда не оказался. Сильных демонов. Говорящих демонов. Демонов, умеющих колдовать.

Чтобы другие демоны, умеющие говорить и колдовать, понимали — в этот лес заходить нельзя.

Но как сатинкаге цветут! Огромные розовые благоуханные цветы! Хисаданних всегда любовалась, пробегая мимо.