Другой вид отступлений от оригинала, отчетливо прослеживаемый а переводах Зелинского, это — модернизация психического облика персонажей Софокла, может быть уместная при постановке его трагедий на сцене, но едва ли позволительная при переводе текста, адресованном читателю.

Так, в представлении Зелинского, мифические цари и герои отличаются высокой степенью демократизма, который дает им основание неизменно видеть в своих подчиненных "друзей" или "товарищей".

В "Антигоне" после выходной речи Креонта и следующей за тем краткой стихомифии с хором на орхестре появляется страж, в страхе от необходимости сообщить царю мрачную новость. Поэтому он начинает издалека, отнимая у царя время рассказом, совершенно не относящимся к делу. Креонт реагирует на все это однострочной репликой; "Что же это за дело, которое внушает тебе такую робость?" (237) и, поскольку страж все еще не объясняет цели своего появления, царь достаточно резко напоминает ему о его обязанности: "Так говори, наконец, и, сделав дело, уходи!" (244). Вот как этот отрывок выглядит у Зелинского:

Креонт явно представлен добродушным человеком, для которого и последний страж — друг (ср. также в переводе ст. 242: "Не мешкай, друг!"), хотя текст ни малейшего намека на такой демократизм царя не содержит. Напротив. Как мы узнаем впоследствии из слов Гемона, один лишь взгляд царя "страшен простому человеку", не решающемуся перечить его речам (690 сл.).

Объяснение столь благостному изображению Креонта мы находим во вступительной статье Зелинского к "Антигоне". Здесь выясняется, что Креонт "не тиран, а монарх-демократ" (II, 341), и поскольку его повеление "равносильно государственному закону" (II, 327 — Софокл повторяет это якобы не раз!), то мы должны "освободить созданный им героический образ Креонта от всех изъянов и случайностей, представить его богом со сверкающими доспехами" (II, 351). С таким толкованием — одним из многочисленных толкований "Антигоны" можно спорить; бесспорно только одно: толкование должно исходить из текста, а не быть привнесенным в него переводчиком. Впрочем, обратимся к персонажам не столь демократичным, как Креонт в изображении Зелинского.

Деянира в "Трахинянках", услышав из уст вестника радостное сообщение о возвращении Геракла, спрашивает, от кого он об этом узнал. "Его слуга, глашатай Лих возвещает об этом" (188 сл.), — ответствует вестник. В переводе: "Его ж товарищ все нам рассказал, глашатай Лих...". Сам Лих в конце своего монолога, объясняя присутствие перед дворцом пленниц из Эхалии, говорит Деянире: "Так приказал твой супруг, я же, будучи ему верен, исполняю (приказ)" (285 сл.). В переводе: "...Я ж, верный друг ему, приказ исполнил". Но откуда взял Зелинский, что Лих — "друг" и "товарищ" Геракла? В первом случае в оригинале прямо сказано "слуга", во втором Лих отчитывается в исполнении приказа перед царицей, — поведение, более свойственное посыльному, чем другу Геракла.

В начале "Филоктета" перед зрителем появляются Одиссей и Неоптолем в сопровождении моряка. Осмотрев пещеру отсутствующего Филоктета, Одиссей считает нужным обезопасить себя от неожиданного появления ненавидящего его героя. "Пошли этого человека в дозор, — говорит он Неоптолему, — чтобы тот [Филоктет] неожиданно не натолкнулся на меня" (45 сл.). В переводе: "Итак, товарища на холм пошли...". Однако, моряк — такой же товарищ юному и знатному Неоптолему, как Лих — Гераклу.

В "Царе Эдипе" коринфский вестник не понимает, из-за какой женщины Эдип не решается вернуться в Коринф, куда его зовут на царство. "Из-за Меропы, старик, бывшей супруги Полиба", — отвечает Эдип (990). "Меропа, друг, Полибова вдова", — в переводе Зелинского. Но почему пастух из Коринфа друг Эдипу, славному царю Фив? В другой раз в этой же трагедии хор обращается к ослепившему себя Эдипу: "Что за безумие охватило тебя, несчастный?" (1299 сл.). "Что за ярость, о друг, обуяла тебя?" — у Зелинского. Хор в греческой трагедии может достаточно сурово судить царей, но без той тени панибратства, которую приписывает ему в данном случае переводчик. По-видимому, несмотря на усилия Зелинского, нам придется все же расстаться с представлением об излишнем дружелюбии софокловских царей и героев в отношении их слуг.

Значительно ближе к современным представлениям, чем это могло быть изображено Софоклом, передает Зелинский отношения между мужчиной и женщиной.

Начать надо со знаменитых, упоминавшихся ст. 568-572 из "Антигоны". Здесь, как известно, Исмена потрясена решением Креонта казнить Антигону, посватанную за его сына, царевича Гемона. "И ты убьешь невесту своего сына? — Для посева пригодны и другие пашни. — Нет, коль у него с ней все слажено. — Я не терплю дурной жены для сына! — О дорогой Гемон, как бесчестит тебя отец!" — завершает спор Исмена. По крайней мере, так стоит в большинстве рукописей, хотя в Альдине — первом издании печатного текста Софокла — этот стих и отдан Антигоне, и вслед за ним так же поступают многие современные издатели.

Как видит читатель из прозаического перевода, в этом диалоге нет ни слова о любовных чувствах молодых людей. Конечно, выражение Исмены "у него с ней все слажено" можно понимать в том смысле, что выросшие вместе в царском дворце Гемон и Антигона с детства питали друг к другу симпатию, которая со временем переросла во взаимное влечение. К такому выводу приведут нас и последующие события, когда мы узнаем, что Гемон проник в склеп к замурованной Антигоне и там покончил с собой, обняв труп невесты. Но и хор в "Антигоне" и афинские зрители Софокла понимали реплику Исмены куда более прозаически. Будущие супруги — царского происхождения и к тому же двоюродные брат и сестра; такие браки очень приветствовались в Афинах, так как позволяли сохранять приданое невесты в пределах одного рода. К тому же в реальной афинской жизни никому не приходило в голову справляться о взаимном согласии молодых: детей сватали родители, и главным критерием при выборе невесты было требование, чтобы она, живя в родительском доме, как можно меньше знала и видела; своего собственного супруга она могла в первый раз встретить только при бракосочетании или незадолго до этого, — какая уж там любовь! Поэтому не чем иным, как откровенной модернизацией, надо считать толкование, приданное этому стиху Зелинским: "А их любовь ты ни во что не ставишь?"

Соответственно нет упоминания о любви и в двух других случаях, где она появляется в переводе. При виде подходящего Гемона корифей хора спрашивает: "Идет ли он, горюя о судьбе Антигоны, его невесты, и скорбя об утерянной надежде на брачное ложе?" (627-630). На вопрос же Креонта, не гневается ли на него сын за невесту, Гемон отвечает: "Никакой брак я не поставлю выше твоего мудрого руководства" (637 сл.). Зелинский переводит в первом случае: "Знать не сладко с любовью прощаться", в другом: "Нет той любви, которую бы сын твой / Твоим благим заветам предпочел". В обоих случаях он считает "любовь" синонимом "брака", — древние греки опять же судили иначе. Вступление в брак они считали гражданской обязанностью, а любовь искали в кругу гетер.

"Любовь" и "ласка" вообще часто возникают в переводах Зелинского вместо отнюдь не тождественных понятий. В "Аяксе" Тевкр удивлен тем, что Одиссей, при жизни Аякса — его злейший враг, взял его после смерти под защиту. "Ты развеял мои страхи", — говорит Тевкр Одиссею (1382). "Мог ли ожидать / Такой любви я от тебя?" — звучит в переводе, хотя Одиссей отнюдь не изъясняется в любви ни Тевкру, ни его погибшему брату. "Нет ничего позорного в том, чтобы чтить своих единокровных", — говорит Антигона Креонту (511). "Стыдиться ли мне, что брата я люблю?" — в переводе. В "Электре" героиня жалуется: "Я истаиваю без родителей, ни один из близких мне людей не берет меня под защиту" (187 сл.). В переводе: "Сколько уж лет сиротой изнываю я, / Ласки не зная супруга любимого...". Но в оригинале речь идет вовсе не о супружеских ласках, а об отсутствии мужчины-родственника, который бы на правах κύριος отстаивал интересы подопечной женщины.