После раскрытия невольных преступлений Эдипа Креонт велит слугам увести слепца в дом. "Ибо родным больше всего подобает видеть беды, происшедшие с родными, и слышать о них" (1430 сл.). У Зелинского: "Лишь брату брата не опасен грех". Конечное самоослепление Эдипа — результат разоблачения его "грехов", но здесь речь идет вовсе не о них, а формулируется общая мысль: в несчастьях людей должны принимать участие их близкие, и незачем выносить свои беды на всеобщее обозрение.
В "Аяксе" хор, обнаружив тело покончившего с собой героя, восклицает: "О мое горе! Ты пролил свою кровь..." (909). В переводе: "О мой грех, мой грех!..." Однако никакого греха хор не совершил: сначала он поверил умиротворяющим словам Аякса; затем, узнав о грозящей ему беде, бросился на розыски. В чем вина хора, не говоря уже о грехе? Несколько ниже в своей песни хор с тоской размышляет о том человеке, который первым открыл грекам путь ненавистной брани. "О страдания (πόνοι), порождающие страдания! Этот человек погубил людей" (1196-1198). В переводе: "Вот он, грех, всем пращур грехам! От него мы и ныне гибнем!" У Зелинского получается, вопервых, что всякая война — грех (чего хор не думает) и что, во-вторых, люди гибнут именно от этого греха. В оригинале виной бед назван не грех, а тот человек, который стал причиной всех страданий для дальнейших поколений.
В "Филоктете" честный Неоптолем, согласившись было с доводами Одиссея, сумел войти в доверие к Филоктету и завладеть его луком, необходимым для захвата Трои. Поскольку, однако, благородная натура юного героя противится совершенному обману, он хочет вернуть Филоктету его лук и в диалоге с Одиссеем отстаивает свое право на этот поступок. "Я хочу исправить то, в чем провинился раньше", — говорит он Одиссею. "В чем же твоя вина?... Что за дело ты совершил, не подобающее тебе?" (1224-1227). В оригинале — уже известное нам существительное ἁμαρτία — "вина", глагол ἐξαμαρτάνω — "ошибаться", "провиниться", а в последней реплике — и вовсе нейтральное слово ἔργον — "дело, деяние". Не то у Зелинского: "Хочу свой грех недавний искупить." — "...в чем же видишь грех свой? ...Жду имени греха я твоего". Спустя еще неполных два десятка стихов, Неоптолем резюмирует: "Я попытаюсь искупить вину, в которой я позорно провинился" (1248 сл. — все те же ἁμαρτία и ἁμαρτάνω). У Зелинского: "...грех свой гнусный / Хочу загладить я". Заметим, что на стороне Одиссея есть своя, и не малая логика: если с помощью лука Филоктета можно взять Трою и избавить сотни людей, его соотечественников, от гибели, то надо ли проявлять такую щепетильность в отношении одного упрямца? Во всяком случае, ни один из зрителей Софокла не счел бы поступок Неоптолема не только что преступлением ("грехом"), но даже виной. Своим переводом Зелинский модернизирует текст, а следовательно, и всю проблему до неузнаваемости.
В "Электре" хор упрекает героиню в том, что открытой ненавистью к убийцам отца она еще больше увеличивает свою собственную беду. "Разве ты не понимаешь, что из нынешних бед ты позорно ввергаешь (себя) в еще большие" (214-216). Перевод: "Знай, мятежной распри вихрь / В вольный грех тебя ввергает". Но почему чувство ненависти и жажда мести убийцам Агамемнона — грех? Софокл так не думал, — его "Электра" свидетельствует об этом с полной очевидностью.
С бесчисленным количеством "грехов" мы встретимся в переводе "Эдипа в Колоне", для понимания которого как раз очень важна предпринятая Софоклом в конце его жизни реабилитация невольного преступника. Итак, слепой Эдип оказался в священной роще Евменид, доступ в которую не дозволен. Пришедшие сюда поселяне требуют, чтобы он покинул запретное место: "Ты далеко зашел, далеко" (155), — говорят они, имея в виду совершенно конкретную ситуацию: в глубь рощи нельзя заходить. "Грешишь ты, грешишь", — в переводе Зелинского. "Вынес я страшные беды, вынес, но поневоле да знает это бог!" — объясняет впоследствии Эдип свое прошлое (521 сл.). И еще дальше, в ответе Креонту: "Ты не сможешь найти никакого повода упрекать меня в вине которой бы я провинился перед собой и перед своими близкими" (966-968). Если еще до рождения Эдипа его отцу была предсказана смерть от руки сына, "справедливо ли в этом упрекать" его, тогда еще даже не зачатого (969-972). Какое основание упрекать его в невольном деянии? (977). Заметим, что во всех приведенных случаях, где речь идет действительно о "смертных грехах", Софокл не употребляет слов, означающих преступление, осквернение и т. п. Везде — такие понятия, как "вина" или "деяние"". Что у Зелинского? "Грех свершил я, друзья... / Грех роковой" (521 сл.). "Но где ж во мне открыл греха ты семя, / Того греха, что погубил нас всех?" (966-968). "В каком тогда грехе повинен был я?" (971). "И ты в грехе меня коришь невольном" (977).
Антигона умоляет Эдипа выслушать Полиника: какой вред от слов? "К тому же, деяния, задуманные во зло, изобличаются речью" (1187 сл.). Антигона надеется, что слова отца отвратят Полиника от братоубийственного похода. "Когда в душе туман греха клубится", — перевод Зелинского. Пришедший Полиник приносит отцу свое запоздалое раскаяние, называет себя проклятым, негоднейшим и продолжает: "Содеянное мной я осознал не под чужим влиянием" (1266). "Я сам за грех казню себя, отец" — в переводе. Наконец, Эдип оставляет Фесею свое завещание — блюсти закон богов "Среди множества городов, если в них и хороший правитель, легко найдется место гордыне" (1535 сл.) — т. е. пренебрежению божественными заповедями. "В несметном сонме городов нетрудно / Греху найтись..." — переводит Зелинский.
В "Трахинянках" Деянира, узнав, что введенная к ней в дом пленницей Иола является объектом страсти Геракла, не собирается мстить за это ни ей, ни тем более своенравному герою. "Я была бы безумна, если бы вздумала чем-нибудь попрекать своего мужа, охваченного такой болезнью (т. е. любовью), или эту женщину, соучастницу того, в чем (для нее) нет ничего позорного и для меня — никакой беды" (445-448). Разумная женщина — по крайней мере, в изображении Софокла — понимает, что любовное наваждение овладевает мужчиной помимо его воли, и что Геракл, находясь в вечных странствиях, не мог отказывать себе в удовлетворении желаний. Иначе рассуждает на этот счет Деянира у Зелинского: "Мне ль мужа своего корить, что он / Болезни той безропотно отдался? / Иль мстить... вот той, что согрешила страстью / Невинной, безобидной для меня...". При сравнении с оригиналом мы видим, что Зелинский наградил "греховной страстью" Иолу, о чем на самом деле нет речи, а говорить о пленнице, взятой героем в наложницы, что она "согрешила", вообще абсурдно[708]. Затем, если Деянира и понимает, что в увлечениях Геракла нет ничего позорного и особой беды, то едва ли она считала их для себя "безобидными".
Позже, увидев, как под воздействием употребленного зелья сгорел клок шерсти и опасаясь того же исхода для Геракла, Деянира отвечает ободряющему ее хору: "В недобрых замыслах нет никакой надежды и не дружит с ними отвага" (725 сл.). В переводе: "Ах, если грех на совести лежит, / Не служит и надежда утешеньем". Конечно, невольная вина Деяниры может быть оценена нами как грех, но Софокл пользуется здесь словом βουλεύματα ("замыслы").
Подведем итог. Подобно тому, как множество разных греческих понятий Зелинский передает однозначным русским словом "рок", так и к одному-единственному слову "грех" он сводит множество греческих понятий, не находящихся с "грехом" ни в какой связи. "Горе" и "беды" — грех. "Страдание" и "деяние" — грех, не говоря уже о вольной и невольной вине и случайном нахождении в запретном месте.
