В "Эдипе в Колоне" герой справедливо говорит, что он был изгнан (356), — в переводе: "Родину покинул".
Однако больше всего случаев ничем не оправданного ослабления образа оригинала оказалось почему-то в "Филоктете". Одиссей, которому совершенно непонятно отвращение Неоптолема к лжи и коварству, называет вещи своими именами: "...тебе надо исхитриться, чтобы своровать непобедимое оружие" (77 ел.). У Зелинского: "...в этом первая твоя задача, / Чтоб стал твоим непобедимый лук". Согласимся, что между "хитростью" и "задачей" разница не меньше, чем между "воровством" и "приобретением" ("стал твоим"). В дальнейшем Софокл неоднократно подчеркивает присущее Неоптолему благородство от рождения. "Ведь для благородных противно позорное..." (475 сл.), — говорит ему Филоктет. "Кто в красоте рожден", — переводит Зелинский. "Уходи... Хоть ты и благороден, остерегись..." (1068), — говорит ему же Одиссей. В переводе Зелинского: "Иди, добряк". В обоих случаях важная для Софокла оценка благородства натуры Неоптолема (γενναῖος) утрачена. В другой раз, напротив, Зелинский стремится спасти юношу от заслуженного гнева обманутого Филоктета. "Погибнете вы — прежде всего Атриды, затем сын Лаэрта и ты!" (1285 сл.), — восклицает Филоктет у Софокла. "Проклятье вам — Атридам, Одиссею, / А с ними и...", — здесь Зелинский обрывает реплику и передает слово Неоптолему.
Другие примеры из той же трагедии: Одиссей наставляет Неоптолема: пусть юноша для большей убедительности поносит его перед Фплоктетом "самыми последними словами" (ἕσχατ᾿ ἐσχάτων, 65). У Зелинского: "обидными". В вымышленном рассказе о разрыве с Атридами Неоптолем говорит: "Я им ненавистен" (585). В переводе: "Я с ними в ссоре". "Ты благочестиво говоришь" (662), — начинает Филоктет благодарственную речь к Неоптолему. "Ты дело молвишь", — у Зелинского. Наконец, пытаясь в последний раз убедить Филоктета вернуться под Трою, Неоптолем, осудив его непримиримость, продолжает: "И все же я скажу, и в свидетели (истины) призываю Зевса, защитника клятвы. И ты это узнай, и запиши в глубине своего рассудка" (1324 сл.). В переводе: "Все ж мысль свою я выскажу тебе / Правдиво, честно — Зевс тому порукой". Из трех слов оригинала (ὅμος δὲ λεξω) в переводе выросли полторы строки; зато сильный образ Зевса, оберегающего святость клятвы, сведен к "поруке" за честность Неоптолема, а заключение, показывающее, какое значение он придает своим словам, вовсе не передано.
8
Ко всему выше сказанному приходится добавить совершенно непостижимые для специалиста такого ранга, как Зелинский, но тем не менее очевидные случаи недосмотра, ошибок и стилистических небрежностей.
В знаменитом 1-м стасиме "Антигоны" хор поет о том, что люди подчинили себе море и землю, приручили волов и лошадей, изобрели государственные установления и средства от болезней, — всем они овладели в такой степени, которая превосходит всякие ожидания; но, достигнув вершин, люди могут направлять свои способности то к злу, то к благу (364-366). В переводе Зелинского — совсем другая мысль: "Кто в мудрость искусство возвел, / Смирив вожделения пыл, / Тот в трудном пути и отраду встретит...". В четвертом стасиме хор, желая утешить Антигону, вспоминает, что и Даная была заключена в медностенную башню. И все же ее одарил золотым дождем Зевс, чтобы проникнуть в ее заточение (944-950). "И ей лоно пред тем Зевса согрел дождь золотой", — переводит Зелинский, явно переворачивая последовательность в изложении мифа. В начале этой же трагедии Исмена, посвященная в планы Антигоны, говорит ей: "У тебя горячее сердце для дел, внушающих холод" (88), т. е. опасных, грозящих смертью. В переводе: "Ты лед таишь под пламенем души", — явно обратная картина. Несколько позже Креонт, выслушав рассказ стража, подозревает, что тот подкуплен, и горячо клеймит деньги, которые, между прочим, "показали людям путь к мошенничеству" (300). "...Они законом учат / Пренебрегать..." — в переводе Зелинского. Вероятно, сам Креонт считал свой запрет хоронить Полиника законом, но у Софокла это не сказано.
Исмена, разыскавшая отца в Колоне, рассказывает ему о распре, возникшей между сыновьями: "Теперь, по воле кого-то из богов и от преступного разума обуяла их трижды несчастных, злая вражда..." (ЭК. 371 сл.). У Зелинского: "...богов ли волей иль в порыве духа / Мятежного...". У Софокла — двойная мотивировка: воля богов и собственное безрассудство; у Зелинского — альтернатива: либо воля богов, либо собственное безрассудство. Ошибка эта тем более непонятна, что Зелинский сам писал о свойственном древнегреческим авторам законе "двойного зрения" (I, 32, 45). В этой же трагедии Эдип, узнав о возвращении дочерей, просит: "Подойдите, дети, к отцу, — я уже не надеялся когда-нибудь прикоснуться к вашему телу" (1104 сл.). У Зелинского: "О ближе, дети! Дайте прикоснуться! Я думал, ввек уж не увижу вас". Но Эдип — слепец, увидеть что-нибудь он не в состоянии. Соответственно и Полиник не может обращаться к отцу с просьбой "Хоть взгляни на сына!", как переведен ст. 1272. В оригинале: "Не отворачивайся от меня!"
"Если ты не слышал от гонцов...", — говорит Эдип Тиресию (Цд. 305). "Как от гонцов ты слышал", — в переводе.
В "Трахинянках" хор, слушая рассказ Деяниры, видит приближающегося вестника. "Теперь храни молчание, — обращается к ней Корифей, — я вижу подходящего сюда человека с венком на голове, — конечно, он несет радостное известие" (178 сл.). "Будь осторожна"! — переводит Зелинский. Почему Деянире надо проявлять осторожность в ожидании столь долгожданной вести?
Неоптолем готов отобрать лук у Филоктета, но не хитростью, а силой. "Человек на одной ноге, — говорит он, имея в виду искалеченного Филоктета, — не одолеет силой нас, собравшихся в таком количестве" (Ф. 91 сл.). У Зелинского: "...Осилил нас, богатырей таких". Софокл говорит о численном превосходстве Неоптолема со свитой над Филоктетом, Зелинский — о недюжинной силе Неоптолема и Одиссея.
В "Аяксе" хор обращается к Текмессе: "Какую весть принесла ты, невыносимую, неустранимую, о пламенном герое?" (221-223). У Зелинского: "О боги! Знать, правда / В вести лихого злодея была, / Обидной, неизбежной?" Получается, что сообщение о беде Аякса принесла хору не Текмесса, а какой-то неизвестный "лихой злодей". Несколько позже хор следующим образом резюмирует рассказ Текмессы: "О Текмесса, дочь Телевтанта, ужасную вещь говоришь ты нам, что этот муж неистовствует из-за бед" (331 сл.). В переводе: "Боюсь и я, Текмесса, от болезни / Не в добрый час очистился Аянт".
В "Электре" героиня при виде открывшегося ей Ореста в безумной радости восклицает: "Тебя ли держу в своих объятьях? — Пусть бы так держала всегда", — отвечает Орест (1226). "Так бы все держать нам", — в переводе Зелинского. Реплика не менее загадочная, чем ст. 443 из "Филоктета": здесь герой спрашивает у Неоптолема, жив ли Ферсит, который изводил греков своей болтовней. "...Там, где молчать ему кричали все", — едва ли лучший стих в переводах Зелинского.
Нельзя отнести к числу стилистических достижений Зелинского также злоупотребление противительной частицей "же". При всей известной любви греков к смысловым оппозициям, находящей в частности, отражение в широчайшем распространении парных частиц типа μὲν ...δέ, избежать этого "же" в переводе не всегда возможно. Но слишком часто мы встречаем у Зелинского такие сочетания, как "Скажи же...", "На деле ж жизнь...", "Позднее же, уж...", "Кряж же...", "Какая ж женщина...", "Мужем же...", "(Краса) / Моя на убыль уж идет, мужчины ж...". Едва ли это жужжание может убедить читателя в музыкальности языка Софокла.
