6 Сравнивая аттическую трагедию с ее пелопоннесскою предшественницей, мы легко замечаем по намекам отрывочного и неясного предания, что вначале она как бы колеблется между понижением, по слову Пушкина, до «забавы площадной и вольности лубочной сцены» и возвышением до «пышных игр Мельпомены», вызывающих «душевное сетование»[770]. В первом случае она уступает воздействию отчасти местных преданий и обычаев сельской религии Диониса, отчасти, и в большей мере, — чужеземных Сатиров; во втором — испытывает противоположное влияние, исходящее от мистических культов. Ионийская струя, равно чуждая обоим направлениям, не вносит, по-видимому, существенного момента в процесс сложения ее окончательной формы. После недолгой поры неустойчивого равновесия быстро и решительно избирает она второй путь. Наружно ознаменовывается этот поворот отказом от киклического строения трагических хоров, однако не от круглой орхестры, им обусловленной и утверждающей дифирамбическую природу действа. Хор аттической трагедии строится четырехугольником, замкнутым в круг для танцев; этот хор — tetragonos, а не kyklios. Орхестра переносится с агоры в деревянный театр Диониса, построенный в Писистратовом temenei Dionysu [святилище Диониса] на южном склоне Акрополя, и сохраняется в первоначальном виде в течение всего пятого века. Уход же с площади, без сомнения, обличает искание стиля более строгого и возвышенного. Чем объясняется перемена в строении дифирамбического хора? Мы, не обинуясь, отвечаем: примером элевсинских мистерий. Большая палата, служившая для собраний мистов, допущенных к эпоптии — лицезрению сокровенных dromena, имеет в Элевсине, как показали раскопки, форму четырехугольника. Преобразование трагедии было делом орфиков, преобразовавших, в свою очередь, и элевсинские таинства.
Высказанное мнение приближает нас к точке зрения Дитериха[771], намечающего общую догадку о происхождении трагедии из мистерий, но вместе с тем обнаруживает и коренное с ним расхождение: принять пелопонесский дифирамб за ближайший источник трагедии он не хочет, — другого ищет он для нее начала и останавливается на Элевсине; мы же приписываем Элевсину, или, точнее, орфикам, видоизменившим элевсинский культ, лишь определенное участие в образовании трагедии из независимо от храмовых действ сложившегося, в своем ядре всенародного дионисийского действа. Но откуда произошла сама драма мистерий? Несомненно, во всяком случае, что она существовала сама по себе и была древнее трагического строя. Вероятно даже, что она восходит ко временам доэллинским. Сооружения в форме ряда подымающихся над уровнем двора и пересекающихся под углом ступеней, — как бы широких сидений для зрителей, — найденные в критских дворцах Кносса и Феста, были истолкованы Эвансом как остатки театров[772]. Если это так, едва ли возможно предположить на минойской арене какое-либо иное зрелище, кроме священного действа, — быть может, прабуколического, сосредоточенного на отдаче пленников в жертву быку и на преследовании и убиении бога-быка. У эллинов употребление священных личин и богослужебной миметики встречается в разных культах[773], что сообщает им в большей или меньшей степени характер оргиастический. При ближайшем рассмотрении оно представляется отражением оргий Диониса, Артемиды и Деметры. К прадионисийскому кругу относится миметическое изображение рождества Зевсова на Крите[774], этой, как мы уверены, родине священных действий[775]; к Дионисову — различные переодевания. К циклу Артемиды — arktoi («медведицы») в Брауроне, выезд жрицы на оленях в Патрах; к циклу Деметры — обряд в аркадском Фенее[776]. Паллена, где жрица Афины рядится воинственною богиней, проникнута культом Диониса, как явствует из мифа о его борьбе с девою Палленой[777]. В Эфесе Посейдону приданы Дионисовы черты[778]: отсюда обряд эфесских «быков» (tauroi). Прадионисийский характер афинских буфоний показан в рассуждении о буколах. Два мальчика, совершающие очистительное омовение «нисходящего» в пещеру Трофония, зовутся «Гермиями»[779]: они вожди к подземному дионисийскому герою. Тенедосская жертва Дионису двойного топора[780] привлекает в этой связи особенное внимание обрядовою подробностью надетых на копыта тельца котурнов[781]: итак, употребление последних чисто сакральная особенность подражательных богослужебных действ и усвоена трагедией из области мистической драмы. Стола (stole) — общее техническое обозначение одежды элевсинских жрецов и костюма трагических актеров во времена Эсхила[782]. Дельфийские Септерии, с их отроком факелоносцем, изображающим Аполлона и поджигающим хижину, где таится Пифон, восходят, как мы видели[783], к прадионисийскому периоду Дельфов и были преобразованы орфиками; Пифонова «хижина» (kalias) — уже трагическая skene, каковою прямо и означает ее Страбон[784]. В Коринфе, любившем богослужебное искусство (срв. § 2), dromena в память Меликерта, ипостаси Дионисовой[785], и детей Медеиных имели характер мистического и энтусиастического плача[786]: здесь перед нами как бы скрещение трех сил, влиявших на трагедию, — священных действ, френоса (§ 2) и, наконец, коринфского дифирамба, что явно указывает на внутреннее родство всех трех. Аттическая dromena рода Ликомидов в деме Флии[787] суть Дионисовы и древле-орфические действа[788]; они могли бы послужить одним из ранних импульсов развитию аттической драмы, если бы их можно было предполагать достаточно драматически по форме и если бы они не сосредоточились исключительно на священной легенде: как бы то ни было, их нельзя не учитывать как один из моментов воздействия мистерий на уже образующуюся трагедию. Наконец, сокровенные dromena самого Элевсина, которым, как мы видели, трагедия обязана и новым строением хора, и гиератическим велелепием постановки, род синкретического соединения культа Деметры с культом Дионисовым: недаром старейшие аттические предания сочетают приход элевсинской богини-матери с пришествием в Аттику Диониса, и его мистическое почитание в Элевсине приобретает основоположное для эсотерической религии последнего значения в самобытном мифотворчестве и обрядотворчестве вокруг имени Иакха, чей младенческий облик кажется другим аспектом орфического Загрея[789]. Имена афинского Диониса-Мельпомена и музы Мельпомены, становящейся мало-помалу музою трагической, провозглашают установленную орфиками связь между орхестрою Афин и городом певца Эвмолпа — Элевсином. Само происхождение великого элевсинца Эсхила естественно обращает его гений к трагедии.
В итоге этих сопоставлений намечается вероятность, что корректив священной драмы, существенно изменивший в Афинах дифирамбическое действо, имеет, в свою очередь, дионисийское происхождение. Маска и миметизм всегда от Диониса; и если маска мистерий облагородила личины народных действ, напечатлев на них свои возвышенные черты, это совершилось во имя Диониса и средствами того же Диониса. Идея же божественных страстей, лежащая в основе трагедии, была лишь углублена и действенность ее упрочена притоком новых энергий из той сферы, где эта идея в полноте своего содержания таилась и лелеялась, как в хранительном лоне. вернуться ...«душевное сетование». — Строки из стихотворения А. С. Пушкина «Гнедичу», 1832 г. вернуться См.: Dieterich A. Die Entstehung der Tragödie. «Archiv für Religionswissenschaft», 1908. S. 196. вернуться ...истолкованы Эвансом как остатки театров. — Evans A. J. The Palace of Minos at Knossos, 1921—1936. Vol. I—IV. вернуться Schoemann, gr. Alterthümer, II, 3. Aufl., S. 433 et passim. вернуться ...родине священных действий... — Эту тему В. Иванов развивает в предыдущих главах, особенно в гл. VII, § 6—7 (с. 130): «...Ибо на Крите мы находим первые священные действа, как изображение рождества Зевсова или блуждание в Лабиринте: последнее, без сомнения, обусловило миф о Тесее и отроках, а не наоборот». вернуться ...обряд в аркадском Фенее. — В Фенее возле храма Деметры Элевсинской показывали знаменитую Глыбу (Петрому), которая представляла собой каменный ларь, раскрываемый во время праздника Деметры; извлеченные оттуда таблички содержали текст, предписывающий совершение неких обрядов: о них упоминает Павсаний (VIII 15 1—4). В частности, жрец Деметры должен был надеть хранившуюся в ларе маску и «постучаться в подземное царство». По фенейскому преданию, Деметра в поисках Персефоны приходила в их город и подавала всем, кто принимал ее в своем доме, стручковые плоды (кроме бобов, которые считались нечистыми). Arktoi — Медведица культовое животное Артемиды в Аттике, где жрицы облачались в медвежьи шкуры для отправления обрядов. вернуться ...из мифа о его борьбе с девою Палленой. — Дионисийство — лишь одна из составляющих мифологии Паллены: на полуострове Паллена (Македония) появились на свет гиганты; культ Афины Паллены отправлялся в одноименном аттическом деме. Дионис же считался убийцей отца Паллены — Сифона (Ситона), который вызывал на единоборство всех вожделеющих ее и убивал их (см. также другие варианты: Conon 10; Parthen. 6; Tzetz. Lyc. 1161). вернуться ...Дионисовы черты... В Гл. VII, § 2 (с. 118), В. Иванов пишет: «В результате проекции Дионисова островного культа на морскую стихию все многоликое мифологическое население последней образовало, можно сказать, один роскошно-оживленный дионисийский тиас». вернуться ...жертва Дионису двойного топора... — В гл. VII, § 7 (с. 124) и гл. VIII, § 2 (с. 142), В. Иванов пишет: «Цикл мифов о Кикне и Теннесе отражает малоазийскую борьбу какой-то древнейшей мусикийской общины, имевшей тотемом лебедя, против Аполлона, — и победу Аполлона над лебедями. Что лебединая община была оргиастической, можно с вероятностью заключить из союза с нею флейтистов. Теннес, спасенный, делается царем Тенедоса, изгоняет флейтистов и вершит суды двойным топором». Теннес (Тенн) был сыном Кикна (по другому варианту, Аполлона). По наиболее распространенной версии предания, легший в основу истолкования В. Иванова, вторая жена Кикна Филонома влюбилась в Тенна, но не смогла соблазнить его и, представив свидетелем флейтиста Эвмолпа, оклеветала Тенна перед отцом. Кикн посадил Тенна и его сестру Гемитею в ящик и бросил в море. Высадившись на о. Левкофрии, Тенн назвал его Тенедосом. Когда обман раскрылся, Кикн, побив камнями флейтиста и закопав живьем Филоному, отправился к Тенну, чтоб попросить прощения, но когда он причалил к берегу, Тенн топором отрубил конец; отсюда и греческая поговорка «отрубил тенедосским топором» (Paus. X 14 1—4; Apollod. epit. III 23—27). В Дельфах топор Тенна был посвящен Аполлону. Повествовательная разработка мифа, увязывающая разноплановые элементы в такую причинно-следственную сюжетную сеть, безразлична к рудиментам обряда, которые представляют главный интерес для мифологической реконструкции В. Иванова. вернуться ...тельца котурнов... — Упомянутые выше мальчики «Гермии» перед спуском в пещеру Трофония также должны были повязывать котурны. По сообщению Элиана (Hist. an. XII 34), на Тенедосе котурны перед жертвоприношением привязывали к копытцам новорожденных телят. вернуться Pringsheim, archäol. Beiträge zur Geschichte des eleusin. Cults, S. 16 — Эсхил, по личному почину, не мог одеть своих актеров в элевсинские облачения (cf. Athen. p. 21-е: Aischylos u monon exeure ten tes stoles eupreian ktl. [Эсхил не только придумал изукрасить столу и т. д.]): он только широко воспользовался каким-то давно данным разрешением или указанием, которое могло исходить лишь из орфических правящих сфер. вернуться ...как мы видели... — В гл. III, § 4 (с. 30, 31), В. Иванов пишет: «Дельфийское обрядовое действо убиения Пифонова (Септерион), описанное Плутархом [Quaest. graec. 14], весьма показательно. Пифон предполагается обитателем хижины, что способствовало укреплению антропоморфического представления о нем как о прадионисийском герое; эта хижина в священном действе — то же, что в трагедии первоначальная куща (skene). В обитель Пифона, в сопровождении менад ... с зажженными светочами в руках, тайком, проникает отрок, изображающий Аполлона [по мифу, Аполлон убил Пифона на четвертый день от роду. — Г. Г.]. Опрокидывается жертвенный стол, как это делалось в чинопоследовании оргийных таинств; хижина поджигается светочами, возникает смятение, все опрометью бегут из дверей храма [другая повествовательная разработка того же обрядового мотива «опрокидывания жертвенника» и «поджога святилища» — в мифе о Ликаоне и его сыновьях, пожелавших накормить Зевса мясом убитого ими юноши: Зевс «опрокинул стол (это произошло там, где теперь находится Трапезунт) и уничтожил своим перуном Ликаона и всех его сыновей, кроме самого младшего Никтима» (Apollod. III 8 1). — Г. Г.]. После блужданий и полонения беглеца над ним совершается уставное очищение. Это страстно́е действо, по своему строю и духу всецело дионисийское, восходит древнейшими частями своего состава к обрядам тиад ... а в целом кажется продуктом литургического творчества орфиков. Печатью их синкретического умозрения отмечено то уподобление Аполлона Дионису, при котором первый почти утрачивает свои отличительные черты и превращается в эпифанию второго, как хоровожатого оргий, как Иакха элевсинских мистерий». вернуться Str. VIII, p. 422: skene Pythonos. Что до других пифийских dromena, самое имя Herois и содержание действа, изображавшего Semelês anagôgê, принадлежат Дпонисову, а не Аполлонову культу: Charila восходит к прадионисийским обрядам фиад и относится к культу Диониса и Артемиды, подобно аттической (икарийской) aiora. вернуться ...ипостаси Дионисовой... — См. публикуемую выше I главу книги; яркость пандионисийской картины, рисуемой В. Ивановым, не отменяет того обстоятельства, что мифология моря и природных циклов старше дионисийства (в частности, мотив полета Фрикса и Геллы на златорунном баране связан с древнейшим солнечным культом, вокруг которого весь приведенный здесь материал может быть развернут в отвлечении от повествовательной последовательности — последнего этапа в истории оформления греческого мифа). Убийство Пифона Аполлоном истолковано как своего рода «самоубийство», или, точнее, поглощение «новой» (аполлоновской) эпифанией Диониса «старой» (прадионисийской, пифоновской) его ипостаси. вернуться Philostr. her. XX, 24: ta men de Korinthiôn epi Melikertêi — kai hoposa hoi autoi drôsin epi tois tês Mêdeias paisin — thrênôi eikastai telestikoi te kai entheôi. вернуться ...рода Ликомидов в деме Флии... — В гл. VIII, § 9 (с. 151), В. Иванов пишет: «Главный культ Флии — культ Земли, именуемой Великой богиней и имеющей при себе, в качестве оргиастического мужского коррелата, некоего дионисоподобного бога, низведенного впоследствии в герои под именем Флия (Флей — равтительный Дионис). Слияние мужского буколического элемента и женского дионисийского произошло во Флии явно под орфическим влиянием». Ниже В. Иванов отсылает читателя к эннеатерическим (т. е. справляемым раз в девять лет) празднествам Семелы и Харилы (девушки, повесившейся от горя за причиненную обиду), коррелата Просимну (Полимну), а также к аттическому обряду Эоры: в память о самоубийстве икарийских девушек на ветках деревьев развешивали куклы, маски, другие апотропеи (ср.: Eisler R. Op. cit. S. 278; Serv. Verg. Georg. II, 389). вернуться Олену, Памфу, Орфею приписывались epê pepoiemena eis Erôta, hina epi tois dromenois Lykomidai kai tauta âidesin (Paus. IX, 27, 2). Их гимны Дионису должны были, как в Дельфах, быть дифирамбами, и вместе с тем они были drômena: итак, вот другой вид exarchontôn ton dithyrambon, и уже несомненно o pathe Dionysu (в орфическом смысле). Срв. гл. IX, § 3. вернуться ...орфического Загрея. — В гл. IX, § 3 (с. 167), В. Иванов пишет: «Один и тот же бог — Аид и Дионис, его же во имя безумствуют и исступляются. Трудность упомянутого отождествления в религии эсотерической проистекала из той чисто исторической причины, что подземный Зевс [т. е. Аид] был, по своей сущности, пра-Дионис, и новоявленный сын Зевсов не мог заменить своего же древнего двойника. Таинственный же смысл различения в кругу посвященных был более глубок: с древних времен мы находим в эллинской феологии и мистике отчетливое признание ипостасности, т. е. утверждение нераздельности и неслиянности лиц божества, по существу единого: и элевсинский Дионис, младенец Иакх, должен был быть различаем от подземного Зевса: как ипостась сыновняя, коей единственно принадлежат атрибуты божественного рождения, смерти и воскресения. Эсхил, посвященный или слывший таковым в Афинах, не отожествляет подземного Зевса с Дионисом: «Прости, Загрей, и ты, гостеприимный царь!» — говорит его Сисиф, уходя из подземного царства. Однако тот же поэт называет Загрея то сыном Аида, то — в «Египтянах» — прямо Плутоном. Зевс, в ипостаси отца и в ипостаси сына, является в подземных обителях двуипостасно-единым Аидом — Загреем; но собственно Дионис мыслится в образе младенца Иакха». |
