Удачливый глупец — большое бедствие.
235 (398).
Злой человек, когда ему везет, — беда!
236 (395).
Бог в помощь тем, кто сам себе помощником.
237 (315).
...К тому, кто трудится,
Придет от бога слава — дочь труда его.
238 (317).
Кто счастлив, пусть сидит себе в своем дому,
(И кто несчастен, пусть не покидает дом.)
239 (385). [«Филоктет»? «Гераклиды»?]
Стенанья — облегчение страданиям.
240 (399). [«Ниоба»?]
Лишь на день мы заглядываем в будущее;
Надежды наши зыбки, как от дыма тень.
241 (362).
Кто бьется в битвах, грудью принимая меч,
Тот не умрет, пока не грянет смертный час;
И кто у очага сидит под кровлею,
Не минет доли, роком предназначенной.
242 (301). [«Данаиды»? «Филоктет»?]
Обманов ради правды не осудит бог.
243 (302). [То же?]
И ложь в чести у бога, коли вовремя.
244 (394).
Не клятва людям — люди клятве скрепою.
245 (381). [«Этнеянки»? «Элевсиняне»?]
Где Сила с Правдой впряжены в одно ярмо, —
Какая пара может быть выносливей?
246 (404). [«Саламинянки»?]
Эгина на пути у ветра южного...
247 (372). [«Лучницы»? «Главк Потнийский»?]
...Кипели пеною
Их челюсти от снеди человеческой.
248 (282). [О стервятниках]
Даря добычу жирную голодным псам воздушным...
249 (291).
...соловьиным стенает стенаньем.
250 (337).
Бескрылый, голый, из скорлупки только что...
251 (298). [«Бассариды»?]
Взревел, как бык, почуяв нож под глоткою.
252 (308). [Из сатировской драмы?]
Косится левым глазом, как тунец в сети.
ИЗ ЭЛЕГИИ ИЛИ ЭПИГРАММЫ
Их тирренийский род, зелья варящий народ.
[Эпитафия[480] фессалийским воинам]
Черная здесь одолела Судьбина бойцов-копьеборцев:
Пастбищ родимых оплот, в битве они полегли.
Осса
[481] могильной землей героев тела одевает:
Мертвым достался навек славы бессмертной удел.
[Эпитафия самому себе]
Эвфорионова сына, Эсхила Афинского кости
Кроет собою земля Гелы, богатой зерном;
Мужество помнят его Марафонская роща и племя
Длинноволосых мидян, в битве узнавших его.
Вячеслав Иванов
ЭЛЛИНСКАЯ РЕЛИГИЯ СТРАДАЮЩЕГО БОГА
ФРАГМЕНТЫ ВЕРСТКИ КНИГИ 1917 г., ПОГИБШЕЙ ПРИ ПОЖАРЕ В ДОМЕ САБАШНИКОВЫХ В МОСКВЕ
I
Что разуметь под греческою религией страдающего бога? И означался ли облик бога страдающего и умирающего среди сонма тех прекрасных богов, которых мы привыкли воображать бессмертными и избыточно-блаженными в золотом облаке счастливого эллинского язычества?
Представление о существах сверхчеловеческих, претерпевающих муки и смерть, — часто встречаемое представление в мифологии древних. Более того: оно — душа трагического мифа; а миф греческий, издавна тяготевший к трагическому[482], стал таковым почти всецело, почти во всем своем составе, под влиянием Дионисовой религии и Дионисова искусства — трагедии. Ужас смерти и искаженная личина страдания — трагическая маска — были приняты греками в идеальный мир их красоты, были возведены ими в перл создания, прощены, очищены творчеством; они обусловили собой их высшее в религиозном и художественном творчестве.
«Полубоги», «богоравные» смертные, «герои» — не одни являются в религиозно-поэтическом созерцании древних жертвами рока. Страждут демоны и боги, как Кронос или Уран, как многострадальная Матерь-Деметра, как сам светлый Аполлон, влекущий цепи плена и подневольной службы. Умирают Титаны и нимфы, Адонис и Кора, Кронос и сам Кронид, по некоторым местным и темным преданиям, смысл которых самим древним оставался сомнительным и загадочным[483]. В эпоху христианских апологетов и умирающего язычества, мистика местных храмовых преданий, в устах путеводителей по святым местам, установила как факт священной легенды существование гробниц богов, предполагавшихся умершими. Не только гроб Зевса показывался на Крите и гроб Диониса в Дельфах, — культ этих святынь восходит к более или менее глубокой древности, — но также гроб Ареса во Фракии, Афродиты на Кипре, Гермеса в Ливийском Гермополисе, Асклепия в Эпидавре. Мы слышим, далее, о гробах Кроноса, Плутона, Посейдона, Гелиоса и Диониса, о гробе Селены в Фивах. «Меламп, — говорит Диодор, — занес из Египта очищения, приписываемые Дионису, и предание о богоборстве Титанов, и всю вообще священную легенду о страстях богов». Замечательно в этом свидетельотве не известие о мифическом Мелампе [484] (он, по совокупности мифологических данных, — только ипостась самого Диониса) и не упоминание о гиератическом Египте, представлявшемся уже Геродоту таинственною колыбелью дионисийского служения: любопытно указание на существование свода мифов о «страстях богов» и их выведение из дионисийской идеи.
Первых христианских писателей удивляло и соблазняло это обилие преданий о страданиях, бегствах, безумиях, смертях божеств; они пользовались этими кажущимися аномалиями религиозного сознания, чтобы сделать очевидным заблуждение язычества. Впрочем, в этом случае они опирались на издавна сказавшуюся рознь духа греческого и римского; их точка зрения была искони намечена глухим протестом италийского религиозного чувства против этой — правда, существенной — стороны эллинской религии, все остальные формы которой были последовательно принимаемы и усвояемы италийской расой, как нечто родное и издревле общее. Рассудочные и устойчивые в вихре аффекта римляне не умели приобщиться греческим экстазом. Римляне, в чьих глазах божество было только неподвижным, в себе неизменным понятием, одаренным логически присущею ему действенною силою, — чей антропоморфизм никогда не шел, в истинно народном представлении, дальше олицетворения отвлеченной идеи, — не могли принять бога с обликом страдающего человека. Оргиазм был им глубоко неприязнен, и борьба против вакханалий в Риме начала II века до Р. Х. объясняется, конечно, прежде всего реакцией национального характера против эллинского влияния, хотя и одержавшего уже все победы[485].
