— Раздражён тем, что ты так беспечна, — отрезал он, нервными движениями безуспешно пытаясь распутать узел и снять с шеи шёлковый шарф. — Ты действуешь импульсивно, непродуманно, хаотично. Ты абсолютно чужда этому миру. И в критической ситуации ты лишь создаёшь помехи.

— Помехи? Я тебя спасла от полного ментального краха, Демид! Лихо, если ты вдруг забыл, буквально взорвалось. И если бы я не сделала этого, мы бы сейчас оба сидели горсткой пепла и спорили о том, какова оптимальная температура для кремации!

— Ты перешла черту! — его голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. — Тот поцелуй… он должен был быть… не таким! — с нажимом процедил он.

— Ох, простите, великодушно! — воскликнула я, едва сдерживая вспышку возмущения, совсем не понимая, что происходит в его отшельнической голове. — В следующий раз постараюсь получше!

При упоминании «в следующий раз» Демид заметно побледнел, в недоумении округляя глаза. Он инстинктивно отступил на полшага, как будто я собиралась наброситься на него с очередным поцелуем. И этот незатейливый жест оскорбил меня до глубины души.

— А если тебе вдруг снова доведётся пасть жертвой очередной напасти, то я разыщу для тебя особо упитанную жабу и отдам ей на аутсорсинг обязанность целоваться с тобой! — язвительность так и плескалась в моём голосе, но внутри всё сжалось от непонятного предчувствия.

Демид был не просто зол, но ещё и напуган. Его слова о «не таком» поцелуе эхом отдавались в голове, заставляя сердце биться чаще. Что он имел в виду? И почему упоминание о возможности повторения этой «напасти» вызвало у него такую реакцию?

— Ей всё, как несмышлёному ребёнку, надо разжёвывать, — недовольно забрюзжал меч. — Он не боится повторения поцелуя. Он боится, что ты попадёшь в ситуацию, когда тебе придётся это сделать снова. Или, что ещё хуже, что в какой-то момент он не сможет тебя спасти. Что твоя безудержная импульсивность, эта готовность броситься в самое пекло, однажды обернётся для тебя непоправимой трагедией. И тогда он умрёт вместе с тобой.

— Заткнись, железяка! — прошипел Демид, мгновенно совладав с собой и вновь надевая маску непроницаемого камня.

— Зачем ему умирать вместе со мной? — изумилась я, окончательно теряя нить происходящего.

— Как зачем? Поцелуй… и вполне искренний, — пояснил меч, и его голос приобрёл серьёзную глубину, впервые лишённую циничного оттенка. — Ты использовала шок противоположной энергии, чтобы вырвать его из стазисной ловушки Лихо. Ты не просто поцеловала его, ты передала ему часть своей жизненной силы, став ментальным якорем.

— Допустим, — от его слов ясности не прибавилось. — И что из этого следует?

— А то, что твой поцелуй спас его, и теперь ваши жизни связаны. Куда ты идёшь — туда и он. Теперь и навек. Он страшится не твоей безрассудности; он в ужасе от мысли, что она уничтожит его вместе с тобой, потому что он больше не сможет существовать вне твоей связи. Он цепляется за жизнь, которую ты, по сути, ему вернула… и одновременно с тем забрала себе.

— Ты сейчас так шутишь? Да как такое вообще возможно? — я со злостью встряхнула меч, поднеся его к своему лицу. — И если ты об этом знал, то почему не предупредил? — но сохранял стоическое молчание.

— Как такое можно было не знать? — буркнул Демид, сверля меня недовольным взглядом.

Что-то во мне ёкнуло, гнев мгновенно спал, оставляя после себя смутную усталость и желание хоть как-то оправдаться.

— Я понятия не имела, что у вас тут всё настолько сложно с поцелуями…

Пока я пыталась переварить услышанное и осознать весь спектр последствий, двери тронного зала с оглушительным грохотом распахнулись.

В проёме возник не пирующий монарх, но разъярённый Вениамин, окружённый мрачной стеной стражников, чьи клинки зловеще нацелились в нашу сторону.

— Добрый вечер, — с показным спокойствием произнесла я, оценивая недружелюбную обстановку. — Кажется, мы немного ошиблись дверью. Что ж… — я потянула Демида за рукав и плавно попятилась. — Нам пора, не будем мешать вашему… веселью.

— Отец, мне искренне жаль, — тихо прозвучало из-за спин стражников. То был Елисей.

— Ты… как ты посмел?! — взревел Вениамин, обращаясь к младшему сыну. — Лихо было защитой!

— Защитой? — недоумённо переспросила я.

— Да! — прогремел царь, игнорируя нас и обрушиваясь отборной бранью на Елисея, попутно причитая: — Стольких трудов мне стоило поселить Лихо в наших землях! На эту сделку пришлось отдать всё твоё наследство!

— Минуточку, Ваше Благородие, — вклинилась я, инстинктивно желая по-матерински вступиться за царевича. — Вы же в курсе, что это чудовище плохо воздействовало на окружающую среду? Из-за него, между прочим, годами ныл Леший.

— Зато оно поглощало каждого, кто осмеливался посягнуть на наши земли! — бросил мне царь и вновь принялся кричать на Елисея: — Ты уничтожил наш щит! Что теперь остановит алчных соседей, которым мы отказали в торговых путях?

Лицо Вениамина побагровело от ярости, он испепелял взглядом своего никчёмного отпрыска, который лишь что-то невнятно бормотал, робко оправдываясь и повторяя слова сожаления. Царь с отвращением оттолкнул царевича, и Елисей, словно сломанная марионетка, рухнул на нас, едва не сбив с ног.

— Проваливай! Ты больше не сын мне! — отцовский гнев прокатился по залу, и двери с лязгом захлопнулись перед нашим носом.

Мы отшатнулись от двери, подхватывая под руки побледневшего царевича. Елисей превратился в бледную тень самого себя, его лицо приобрело землистый оттенок, а ноги дрожали от пережитого потрясения.

— Что-то мне подсказывает, — цинично вклинился Демид, — что златых монет нам сегодня не видать.

Из Елисеевского царства нас выдворили с таким остервенением, словно мы пытались украсть фамильное серебро, а не спасти мир от Лиха. Царь Вениамин, казалось, был больше озабочен целостностью своих границ, чем судьбой родного сына.

В итоге я имела в активе дважды проваленную миссию, ржавого склеротика (меч), привязанного отшельника (Демид, вот уж не думала, что стану его поводырём) и теперь уже безродного царевича — предателя короны. Единственное, что нас объединяло — дыра в кармане и туманные перспективы.

— Не время вешать нос, гардемарины! — бодро воскликнула я, шагая по пыльной дороге прочь от дворцовой брани.

— Он меня никогда не простит, — всхлипнул Елисей, комкая золотые кудри в кулаках. — Отец назвал меня… ничем.

— Правильнее будет «никем», — педантично заметил меч, спровоцировав новую бурю отчаяния у царевича.

— Она меня точно сгубит, — в очередной раз пробормотал Демид, уставившись в пустоту, которую теперь, видимо, олицетворяла моя особа.

С трудом удержавшись от язвительного ответа на эту заезженную пластинку, я лишь стиснула зубы. Парень, впрочем, не замечал моего присутствия, продолжая сокрушаться:

— Я привязан к человеку, который ведёт себя как стихийное бедствие. Все мои планы рухнули.

Отойдя на пару шагов, чтобы не внимать их плачам Ярославны, я шепнула мечу:

— Слушай, дружище, может, сделаешь исключение и засчитаешь мне эту проваленную миссию? Вроде Лихо ушло с этих земель — чего мы, собственно, и добивались. Отправь меня домой, а то, как видишь, я тут только одни неприятности людям доставляю.

— Рад бы, — мечтательно вздохнул меч, и сталь его тускло блеснула в заходящих лучах солнца, — да контракт превыше всего, иначе…

— Иначе неминуемая погибель? — докончила я за него, и меч лишь безнадёжно угукнул в ответ.

— Тогда скажи мне, что нужно сделать? — прошептала я, оглядывая понурых спутников, в надежде на ответ, способный изменить всё. И меч, уловив мой настрой, начал рассказывать о дороге, стёртой временем, но не преданной забвению:

— Ходит молва, что за теми выжженными полями, там, где некогда была граница между царствами, живёт жуткая ведьма…

— А нам обязательно нужна жуткая? — перебила я, с сомнением оглядываясь на Демида и Елисея, готовых прилечь здесь же, на обочине, и испустить дух. — Может, поблизости есть что-то покладистое, милое, не стремящееся к нашей скорейшей кончине? Что-то вроде доброго волшебника?..