- Рисуй, он будет очень рад, - ответила, прижимая малыша к себе.

Сейчас Костя заснул. А я измеряю шагами коридор. Уже седьмой час.

Видела, как Иван спасал Акима, как руками зажимал отверстия. Пуля чудом не зацепила Костю. Так мне сказал один из врачей.

Приехала полиция. Разбирались откуда был выстрел. Расспрашивали меня. И я сказала единственное, что пульсировало в голове – Наталья. Только ей выгодно.

Все произошедшее кажется каким-то кошмарным сном. И мы в нем варимся. День рождения моего сына, светлый праздник, они превратили к сплошной ужас.

- Анфис, нельзя себя так доводить, - разворачиваюсь и попадаю в объятия Ивана.

- Тебе нельзя тут быть. Полиция может приехать. Не надо рисковать, Вань. Езжай к себе, - шепчу ему в ухо.

- Я вас не оставлю. Не в такой момент, - его голос звучит уверенно. – Все хорошо… ты же знаешь, у меня норм все с документами. Аким помог…

- Да, но… неспокойно мне… езжай. Есть же телефон, - утыкаюсь носом ему в плечо.

- Нет. Я с вами.

- Вань, спасибо… если бы не ты, он бы, - спазмы в горле не дают договорить.

- Даже не думай об этом. Аким справится. Он сильный. Он вас не оставит, - гладит меня по голове.

- Тогда почему так долго? – судорожно сжимаю его руку.

- Там повреждения… - недоговаривает. Делает шумный вдох. – Значит они борются. Значит, не все потеряно. Мы обязаны верить. Нельзя сдаваться, ты слышишь, Анфис, - немного отстраняет меня и заглядывает в глаза.

- Я не сдаюсь. Никогда. Я верю. Просто это ожидание… - закрываю глаза и новый поток слез катится по щекам. – И у него же легкие… легкие задеты… И наверно, не только…

- Скоро должно что-то прояснится, - в голосе Ивана нет обычного спокойствия и уверенности.

Он врач, и понимает больше, но не хочет меня пугать раньше времени. Но я и сама чувствую, что жизнь Акима на волоске.

- Это Натка. Только она могла до такого додуматься. Она же меня ненавидит. И Костя – это связь Максима со мной. Но чтобы вот так… это же за гранью.

- Анфис, боюсь, это далеко не предел. Если у нее это не получилось, она не остановится.

- Я знаю, - киваю.

Прекрасно осознаю опасность, но не могу сейчас ни о чем думать. Мне просто надо знать, что он будет жить. Только так. Никак иначе.

Когда врач к нам выходит, от нервного перенапряжения я едва не теряю сознание.

Держусь за Ивана, сама на ногах уже стоять не могу.

- Жив? – срывается одно слово, пропитанное надеждой, завернутой в оболочку липкого страха.

- Жив, - врач как-то неуверенно кивает. – Пуля прошла в двух миллиметрах от сердца. Разорвала легочную артерию. Пробила аорту, мы поставили протез. Одно легкое сильно пострадало. Большая кровопотеря. Трижды была остановка сердца, - врач это все перечисляет, а у меня ноги подкашиваются. Крепко держусь за Ивана, а он вздрагивает, он понимает куда больше меня. И его реакция говорит о многом.

- Доктор, он будет жить? – губы не слушаются. Голос не мой. Севший, пустой.

- Сейчас он на аппарате искусственного кровообращения, мы ввели его в искусственную кому, чтобы мозг не умер. Если по шансам, я бы дал пятнадцать процентов, что доживет до утра. Что когда-то откроет глаза, меньше десяти. А шанс, что он останется собой… тут… - разводит руки в стороны.

И в этот момент пол под ногами становится мягким, зыбким, голова взрывается оглушающей болью, и я проваливаюсь в темноту, где царит убийственная тишина, и в ней огнем горят жуткие проценты врачебного прогноза.

- Аким, мы рядом, - не плачу, держусь из последних сил.

В нем всегда чувствовался зверь, он был здоровый, в ауре свое неуемной энергии, его глаза такие живые, сейчас в это бледном мужчине, увешанном проводами и трубками его едва узнать.

Сынок очень просился увидеть Акима. Но его никто не пустит. Он слишком маленький. Хотя мне очень хотелось, чтобы Аким почувствовал, что мы рядом. Услышал Костю, как мы зовем его.

У меня в руке рисунок сына. И запись на телефоне. Нажимаю на воспроизведение:

- Папа, мы тебя очень ждем. Очень любим. Пожалуйста, просыпайся скорее, - он когда записывал хотел плакать. Но держался. Говорил, сжимая в ручках рисунок, и смотрел с надеждой то на меня. То на Ивана.

Маленький настоящий мужчина. Аким и Иван его воспитывали, он многое от них перенял. И я могу им гордиться. К счастью, Костя совсем не похож на своего биологического отца.

Мы записали видео, а потом сын посмотрел на меня серьезно и сказал:

- Я так многое ему не сказал. Он же спас меня. Мой папа меня спас, - Костик словно за это время сразу повзрослел.

Он понял многое, хоть и не осознает, что больные на голову люди в угоду своим интересам готовы отнять жизнь маленького мальчика. Аким подставил свою спину. Принял пулю на себя. Он не думал ни доли секунды. Ни грамма сомнения. Я же была там, я все видела. Он просто сделал это…

И теперь он тут. И мы рядом… я сбилась со счета. Время тут остановилось. Меня прокапали в палате после обморока. Иван был с Костей это время. Он нас поддерживает. Угрюмый, молчаливый, в раз посеревший.

Как часто мы не ценим того, кто рядом. Кажется, так и будет. Ничего не изменится. А вот один миг и меняется все кардинально. Именно в такие моменты происходит переосмысление.

Не думала я насколько Аким дорог, насколько он стал частью нашей семьи, пока не осознала, что могу его потерять.

Проигрываю ему видео, еще раз и еще.

Мне разрешили увидеть его всего чуть-чуть. Но я не могу уйти, не прикоснувшись к нему.

- Аким, ты же нас слышишь. Мы тебя ждем, - дотрагиваюсь до его руки. Холодная, в ней едва улавливается жизнь, она словно вытекает из него. Это страшно. – Не уходи. Пожалуйста!

Глажу его руку. Так хочется запустить в ней жизнь. Чтобы снова в нем все бурлило и кипело, чтобы глаза играли всеми красками.

Сейчас вспоминается, что он всегда был рядом. Как он играл с Костей, как мы проводили время вместе. И я все это пересказываю ему, сжимая в руках рисунок сына.

- Костя для тебя рисовал. Он назвал тебя папой. Он так сам решил. Аким, ты не имеешь права это пропустить, - шепчу.

Не плачу. Тут нельзя.

Мне надо уходить. Пустили совсем на чуть-чуть. Еще раз провожу по его руке.

- Спасибо, Аким. За все спасибо!

Выбегаю в коридор. Иду, не видя дороги. И в отдалении две родные фигуры – Костя и Иван.

Сынок срывается с места и бежит ко мне. Прижимается.

- Мамочка, он же выздоровеет? – в глазах сына столько надежды.

- Обязательно сынок, - говорю не чтобы успокоить Костю. Я верю в это. Иначе просто не может быть.

– Мамочка, я буду рядом, и мы вместе дождемся, когда папа проснется.

- Дождемся, сынок.

Костя крепко-крепко обнимает меня за шею. И мы даем волю слезам. Невозможно держать в себе. Боли слишком много, и она требует выхода.

Иван рядом, гладит нас. Успокаивает и шепчет теплые слова.

- Мы обязаны держаться ради него, - Иван вытирает наши слезы.

- Я буду защищать маму! – шмыгая носом говорит сынок.

- Обязательно будешь, - кивает Иван. – Но тебе и маме надо отдыхать. Езжайте домой, а я тут все проконтролирую.

- И охрану надо обязательно. Я договорюсь, - пытаюсь взять себя в руки.

Нельзя раскисать. Натка слишком опасна, и угроза остается. Потому надо принимать меры. Хоть сейчас ничего в голову не идет. Только страх, жуткий, всепоглощающий. А вдруг…

Нет, гоню от себя эти дурные мысли.

Мы идем по коридору. Иван убеждает нас поехать отдохнуть. И я понимаю, что для сына сложно психологически тут находиться. А одного я его не оставлю.

Навстречу нам из-за поворота выходят полицейские.

Неужели что-то нашли? Но почему их пятеро?

Что-то в груди колет. Крепче сжимаю руку сына, с другой стороны Ивана.

- Саянов Иван Артемович?

- Нет… он… - внутри все обрывается.

Они назвали настоящую фамилию Вани.

- Не надо, Анфис. Господа все знают, - в его голосе улавливаю обреченность.