— Вот это да… — прошептал Адриан. — Вероника, а в мире коробок ты такое не встречала?

Многие засмеялись.

— Нет конечно, Адриан. Откуда бы я там такое увидела?

— Значит, отложу свой визит в твой мир как-нибудь на потом…

***

Когда смолкли аплодисменты после нашего танца, и гости вновь заняли свои места, в зале воцарилась тихая пауза. Пришло время даров. Мы ждали драгоценных сосудов, древних фолиантов или опасных артефактов, которые было принято дарить на свадьбах древних родов. Но первые подарки преподнесли не самые знатные гости.

Тихо, без единого звука, из-под столов, из-за штор, с галереи начали сходить коты. Это торжественное и пушистое шествие возглавлял сам Энтони. Его осанка выражала такое достоинство, будто он нес королевские регалии. В зубах он бережно держал некий предмет.

Остановившись перед нами, Энтони осторожно положил его мне на колени. Это был «ловец снов». Необычный, не из перьев и ниток, а сплетенный из множества-множества разных шерстинок, скрученных в прочные, эластичные нити. Тут была пушистая серая шерсть дамы с изумрудными глазами, рыжие ворсинки исполина, черные, как смоль, волоски Энтони, белые и шоколадные пряди котят. Они были сплетены в сложный, ажурный круг, в центре которого переливалась маленькая, словно живая, жемчужина лунного света — видимо, дар какой-нибудь феи. К краям ловца были привязаны несколько мягких мышиных хвостиков (явно игрушечных) и перо совы.

— Мяу, — торжественно произнес Энтони, и в его ворчании я услышала: «От всего пушистого сообщества Мраморных Шпилей. Чтобы ловил только самые теплые сны. А что насчет плохих… мы их сами поймаем и оттаскаем».

Я прижала нежный, теплый, пахнущий солнцем (несмотря на ночь) и кошачьей мурлыкающей негой оберег к груди.

— Большое спасибо всем вам, — прошептала я, и мои пальцы утонули в мягкости. — Это самый теплый и милый дар на свете.

Коты, выполнив миссию, тут же рассыпались, вернувшись к своим наблюдениям, но их важный вид говорил, что они знали — они совершили нечто значительное.

Следом вышла Мила. Юная садовница-дриада, которая украшала замок к свадьбе. Она ступала босыми ногами, и там, где ее пятки касались камня, на миг прорастали и тут же увядали крошечные моховые звездочки. В ее руках, сложенных лодочкой, лежало нечто, что светилось изнутри мягким, зеленовато-золотым сиянием.

— Госпожа Вероника, господин Валерий, — ее голос звучал, как журчание ручья. — Я не дарю вам цветок, который завянет, или плод, который можно съесть. Я дарю вам начало.

Она раскрыла ладони, на которых лежало семя размером с голубиное яйцо, его оболочка напоминала полированную древесину, испещренную серебристыми прожилками, похожими на карту звездного неба. Изнутри сквозь эту оболочку пульсировал тот самый теплый свет.

— Это семя Древа Единства, — сказала Мила, и ее глаза сияли с серьезностью, не по годам древней. — Их осталось очень мало. Оно будет расти из вашей связи. Посадите его вместе — вашими руками, в месте, которое выберете вдвоем. Поливайте воспоминаниями, вода ему не нужна. Делитесь с ним радостью, чтобы его листья были густы. И доверяйте ему печали, чтобы его корни уходили глубоко.

Она сделала паузу, глядя то на меня, то на Валерия.

— Оно будет расти медленно, очень медленно. И по его виду вы всегда будете знать состояние вашего союза. В гармонии — оно будет ровным и сияющим, его листья будут шептать музыку. Если между вами пробежит тень… его ветви могут склониться, а свет — померкнуть. Но оно не умрет. Пока жива ваша связь, живо будет и оно. Это нечто вроде вашего портрета.

Она протянула семя. Валерий, к всеобщему удивлению, опустился на одно колено, чтобы быть с Милой на одном уровне, и принял дар. Семя оказалось на удивление теплым и тяжелым в его ладони.

— Это бесценный дар, дитя леса, — сказал он с непривычной для него почтительностью. — Мы посадим его у восточной стены, под окнами нашей опочивальни. Чтобы первое, что мы видим, выходя в ночь, было напоминанием о нас самих.

Я кивнула, глядя на это маленькое чудо в его руке.

***

Дары лились рекой: магические, сияющие, дышащие. И когда, казалось, все чудеса были исчерпаны, в зале воцарилась особая тишина.

Адриан медленно приблизился к нам. Его взгляд, мудрый и немного отстраненный, скользнул по сияющему ловцу снов, по пульсирующему семени в руке Валерия. На его морде мелькнуло смущение.

— Я… не мастер сплетать сны из шерсти, — заговорил он, и его голос звучал как шелест тысяч листьев. — И не хранитель семян великих древ. Но я тоже хочу сделать подарок, который будет напоминать вам об этих волшебных мгновениях.

Он отвязал миниатюрную сумку от спины и вытащил оттуда два кольца. Они были простыми. Невероятно, трогательно простыми на фоне всего окружающего волшебства. Сделаны из теплого, матового золота, будто выплавленного в самом сердце осеннего солнца. И на каждом из них был один-единственный узор: реалистичный отпечаток лисьей лапы, с ямками от подушечек и легким изгибом коготков.

Он протянул кольца. Валерий, к всеобщему удивлению, первым принял дар. Он взял меньшее кольцо и внимательно рассмотрел оттиск.

Я взяла другое кольцо. Золото было на удивление теплым и живым на ощупь. В отпечатке лапы была вся суть Адриана — не пышность и не мощь, а тихая жизнь леса, его чудеса.

— Спасибо, — сказала я, и слова показались слишком слабыми для этой бездны искренности. — Это самый честный дар. Мы будем носить их всегда.

Адриан кивнул, и с его морды словно слетела тень неловкости, сменившись улыбкой.

Мы с Валерием надели кольца прямо там, не дожидаясь конца пира. Просто нацепили их друг другу на пальцы, поверх других даров и украшений. Золото лисьей лапы легло рядом с сиянием лунного кулона. Простота рядом с вечностью. Обещание быть и идти — рядом с обещанием любить и сиять.

Вечность, как выяснилось, состоит не из грандиозных событий, а из бесконечно повторяющихся, бесконечно дорогих мгновений. Одним из таких мгновений стали наши ночные прогулки по самой дальней окраине владений, где лес смыкался с бескрайними туманными равнинами. Здесь не было тропинок, только мягкий, упругий мох под ногами и тишина, такая густая, что в ней слышалось биение собственного сердца. Вернее, его эхо.

Той ночью воздух был особенно сладким. Он пах ванилью, той, что источают редкие ночные орхидеи. Их не было видно, но их дыхание висело в предрассветном сумраке, обволакивая все, как невидимая, теплая пелена.

Мы шли молча, держась за руки. Я уже давно научилась чувствовать ритм его шагов как свой собственный. На шее, как всегда, лежали две луны, слегка покачиваясь в такт ходьбе. В замке спали гости, Энтони правил на своей кухне, а Древо Единства у нашей стены пустило первый, хрупкий росток, светящийся, как светлячок.

Я остановилась. Валерий тут же замер, вопросительно глядя на меня.

— Здесь пахнет ванилью, — сказала я, просто чтобы что-то сказать, чтобы отсрочить тот миг, от которого замирало все внутри.

— Да, — он кивнул, вдыхая воздух. — Орхидеи благоволят нам. Это к счастью.

— Это не только они, — прошептала я, и мои пальцы сжали его руку чуть сильнее. Я посмотрела в туманную даль, где ночь уже начинала слегка сереть по краям. — Это… внутри меня.

Он замолчал. Даже его дыхание, обычно неразличимое, будто остановилось. Я почувствовала, как его взгляд стал тяжелее, пристальнее, будто он пытался что-то увидеть сквозь кожу и ткань.

— Вероника? — его голос был тише шелеста мха под нашими ногами.

Я наконец повернулась к нему и положила его ладонь себе на живот, туда, где под платьем из ткани ночи и моря начинала тлеть новая, крошечная вселенная.

— Я чувствую это, — выдохнула я, и слова вышли легким, счастливым облаком в холодный воздух. — Как очень слабую пульсацию. Мне кажется, я беременна.

Валерий замер. Его лицо, озаренное бледным светом уходящей ночи, преображалось. Каменная маска бессмертного владыки растворялась, таяла, как иней под дыханием, оставляя на поверхности лишь чистое, беззащитное изумление. А потом — благоговение. Такого выражения я у него еще никогда не видела.