— Помочь?

— Я хотел помочь с аномалиями, дорогая. Теми, что остались после того, как вы свое чудо совершили. Кое-какие, самые коварные, прятались в тенях между мирами. Их нужно было аккуратно выкуривать, или уговаривать уйти. — Он поставил лютню рядом. — Я, кстати, скучал по нашим беседам.

Он соскочил с валуна и сделал несколько шагов ко мне. В лунном свете он казался прекраснее всех в мире, и я почувствовала какую-то неловкость, которую давно не ощущала.

— Я слышал, что вы восстановили Тетрадь Бабочек. И что… — он сделал крошечную паузу, — что ваш оборотень заявил права весьма недвусмысленно.

— Он вообще-то не заявлял прав, — возразила я, но голос прозвучал тише, чем хотелось. — Он сделал точно такой же выбор, как и я.

— Выбор, — повторил Валерий, и в его голосе зазвучала легкая, но ощутимая горечь. — Да, конечно. Между силой дикой природы и утонченным одиночеством вампира-музыканта. Не самый сложный выбор, полагаю.

— Валерий, я…

— Нет, нет, не оправдывайся, — он снова улыбнулся, и я невольно почесала подбородок. — Я прекрасно понимаю. Он ведь похож на огонь, который греет. А я скорее как луна, которая лишь освещает. Практичная девушка всегда выберет очаг. Это, по-моему, логично.

Он подошел так близко, что я почувствовала исходящий от него холодок и легкий запах ладана и старого вина.

— Но знаешь, — прошептал он, его бархатный голос окутал меня, как теплый шелк, — иногда так хочется быть не практичным. Хочется на миг забыть про долг, про войны, про какие-то далекие концы света. Хочется просто… красоты. Совершенной, как эта ночь, как эти две луны, Селена и Лира.

Его рука поднялась, пальцы едва коснулись моей щеки. Его взгляд опустился на мои губы.

И в этот миг, под гипнотизирующим влиянием лун, музыки и этой старой, сложной симпатии, я заколебалась. Не потому что разлюбила Луку, а потому что Валерий был частью этой моей новой жизни — странной, опасной, но бесконечно прекрасной. И прощаться с этой частью было неприятно.

Он был до боли похож на какого-нибудь обычного плохого парня из моего мира. Я осознала, что любила Валерия сильнее, чем предполагала. Лука был слишком… Слишком предсказуемым, что ли. Да, с ним уютно, но как-то скучновато. Конечно, с таким, как Лука, можно прожить спокойную, свободную от тревог жизнь, но… Но зато без приключений, без какой-то изюминки, что ли…

Валерий изящно наклонился ко мне.

Его губы были холодными, как лепестки мраморной розы, и нежными, как шепот. Поцелуй был почти воздушным, полным тоски по тому, чего никогда не будет. И в этот самый миг, из-за деревьев, донесся приглушенный, яростный вздох. Я отпрянула и обернулась.

На опушке, в тени кедра, стоял Горд. Его глаза, широко раскрытые от изумления и гнева, на секунду встретились с моими. Затем он развернулся и исчез в чаще с тихой, но стремительной быстротой оборотня. Он побежал к пещере! Ледяной ужас пронзил мое сердце, словно острый клинок.

Валерий вздохнул, отступил на шаг. В его взгляде не было ни удивления, ни страха. Лишь глубокая, философская грусть.

— Ну вот, — сказал он тихо. — И снова я стану причиной бури. Думаю, мне пора. — Он взял свою лютню. — Береги себя, Вероника, и свою Тетрадь.

Он отступил в тень, и его силуэт начал таять, растворяться в лунном свете, как сон.

— Жди меня! — крикнула я ему вдогонку, отчаянно. — Я все объясню!

Но он уже исчез, оставив меня одну на поляне, с губами, все еще хранящими холодок его поцелуя, и с леденящим душу предчувствием надвигающейся катастрофы.

Время, растянувшееся на поляне в сладкой муке нерешительности, теперь спрессовалось в один огненный миг. От леса донесся рев. Воздух сгустился, зарядился звериной яростью, от которой задрожали листья на деревьях. Я резко обернулась.

Лука в облике зверя выскочил из чащи большим прыжком. Его глаза зловеще сверкали. Он даже не взглянул на меня. Весь его фокус, вся его кипящая, слепая ярость были направлены на Валерия.

Валерий, не успевший уйти, подошел ближе.

— Как быстро, — произнес он тихо. — Я думал, у меня будет время на достойный уход.

Лука не стал говорить. Он ринулся вперед. Его рука, уже с удлиненными, черными когтями, описала дугу, способную переломить дубовый сук.

Валерий растворился в пятне тени и тут же материализовался в трех шагах в стороне, его плащ взметнулся, как крылья летучей мыши.

— Не стоит пачкать одежду, дикарь, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала холодная сталь. — Это бархат.

Лука ответил гортанным рыком и снова атаковал, теперь серией молниеносных ударов. Каждый удар был смертелен, каждый — рассекал воздух со свистом. Но Валерий двигался с невозможной, вампирской грацией, уклоняясь, скользя, отступая шаг за шагом, уводя Луку от меня, на середину поляны.

Это было очень похоже на битву стихий. Ярость земли против эфемерной тени. Мощь против изящества. Каждый раз, когда когти Луки рассекали пустоту на месте, где только что был Валерий, в воздухе слышался легкий, насмешливый смешок.

— Ты защищаешь то, что уже не твое? — бросил Валерий, уворачиваясь от удара, способного снести голову. — Это ненормально, знаешь ли.

— А НУ ЗАТКНИСЬ! — голос Луки был подобен раскату грома. Он наконец смог предугадать движение, и его коготь зацепил край плаща Валерия. Ткань разорвалась с шелковистым звуком.

Валерий впервые нахмурился.

— Это было мое любимое…

Он не закончил. Вместо слов его рука взметнулась, и из пальцев вырвались сгустки живой тьмы, похожие на черные лезвия. Лука отбил их предплечьем с оглушительным лязгом, но отшатнулся — на его руке остались тонкие, дымящиеся порезы.

Я стояла, вжавшись в ствол дерева, не в силах пошевелиться. Внутри меня бушевала своя битва, куда более страшная.

Ярость Луки была весьма пугающей, куда страшнее, чем самый жуткий ночной кошмар или людские насмешки. Но в ее основе лежала боль, которую я причинила. Да, Лука совсем не обладал такой харизмой, как Валерий, но он почти отдал за меня жизнь. Он признал меня как личность. Он так напоминал надежный якорь в этом безумном, хаотичном мире.

Грация Валерия была гипнотической. Он выглядел красивым, таинственным, умным. Он не требовал — он соблазнял. Он не защищал с грубой силой — он предлагал укрыться в изящной тени. И его вампирские чары делали все острее: красоту ночи, тоску по дому, чувство одиночества. Рядом с ним я чувствовала себя настоящей музой. Хрупкой, ценной, прекрасной.

Кого же мне выбрать? Верность или мечту? Грубую правду или сладкую иллюзию? Того, кто готов умереть за меня, или того, кто готов умереть из-за меня, унося с собой всю поэзию ночи?

Лука, получив рану, лишь разъярился сильнее. Он снова бросился в атаку, теперь уже полностью отдавшись звериной ярости. Его удары стали менее точными, но более мощными, сокрушительными.

Валерий же, напротив, стал холоднее, расчетливее. Его атаки тьмой стали чаще, коварнее. Он не пытался убить — он изматывал, унижал, демонстрировал превосходство иного порядка.

И я видела, как в глазах Луки, помимо ярости, появляется отчаяние. Он не может победить так. Он воин, а не дуэлянт. А Валерий просто играл, и эта игра была для Луки хуже смерти.

Это зрелище переломило что-то во мне. Я не могла выбирать между ними, пока они рвали друг друга в клочья из-за меня.

— ХВАТИТ!

Мой крик, хриплый от напряжения, прозвучал негромко, но он заставил обоих на миг замереть. Лука обернулся, его зеленые глаза впились в меня, полные боли и вопроса. Валерий замер в изящной позе, бровь приподнята в ожидании.

Я шагнула вперед, в пространство между ними, чувствуя, как их враждебные ауры бьются о меня, как волны о скалу.

— Лука, остановись, — сказала я, глядя прямо на него. — Он уйдет. Он уже уходит.

— Он… коснулся тебя, — выдавил Лука, и в его голосе была такая первобытная рана, что у меня сжалось сердце.

— А ты готов убить из-за этого? Убить его? Или быть убитым? — мои собственные слова жгли горло. — И что это докажет? Что ты сильнее? Я уже знаю, что ты сильнее. Знаю, что ты верный. Но если ты сейчас продолжишь, ты станешь убийцей. Из ревности. И это будет хуже, чем любой поцелуй.