Лука был рядом. Его присутствие было точкой отсчета в этом хаосе ощущений. Я чувствовала его, даже не видя. Слышала его красивый голос, низкий и хриплый от усталости, но твердый, как гранит: «Воды, еще мха. Не толпитесь, дайте дышать».

Однажды ночью я нашла в себе силы открыть глаза.

Я лежала в пещере, в просторной комнате. У изголовья потрескивал костер, отбрасывая пляшущие отблески на его лицо. Лука сидел, прислонившись спиной к стене. Он выглядел уставшим: лицо было бледным, почти как у вампира, под глазами залегли фиолетовые тени усталости. На боку — плотная повязка, сквозь которую проступало пятно сукровицы.

— Ты… — мой голос сорвался шепотом, похожим на шелест сухих листьев. — Ты же ранен.

Уголок его рта дернулся, наметив что-то вроде усмешки.

— Всего лишь царапина. — Он замолчал, и его взгляд стал пронзительным. — Ты была на волосок от смерти. Ради чего? Ради нас?

— Ради тебя, — выдохнула я правду, которая жгла изнутри. — Он целился в меня. А ты…

— А я сделал то, что обязан, — отрезал он резко, но без гнева. — Я альфа. Моя обязанность — защищать.

— Это была не совсем защита стаи, — прошептала я, не отводя глаз. — Это было… Что-то другое.

Он замер. Молчание затянулось, наполняясь треском поленьев и биением двух сердец. Потом его рука — широкая, шершавая, бесконечно теплая — накрыла мою, лежащую поверх одеяла, полностью скрыв ее в своей ладони.

— Да, — тихо признал он. Голос сорвался, стал хриплым.

Он откинул голову, уставившись в потолок, где танцевали тени.

— Я люблю тебя, Вероника. Такой, какая ты есть. Неважно, в своем ты теле или нет. У тебя внутри целая вселенная, в которую мне никогда не попасть. И если ради этого придется поставить на кон стаю… что ж. Тогда я выбираю тебя.

По щекам, не спрашивая разрешения, покатились слезы. Я не нашла слов. Просто переплела свои пальцы с его шершавыми, крепкими пальцами и сжала изо всех сил, пытаясь вложить в это рукопожатие всю свою благодарность.

Да, он любит меня… Но… Я все еще что-то чувствовала к Валерию, хоть он и далеко. Я попробовала представить себе свою свадьбу…

И на месте жениха невольно возник Валера.

— Что такое? — тихо спросил Лука. Наверное, он заметил, что мое выражение лица странно изменилось.

— Да так, ничего.

— Отдыхай, ты еще не до конца выздоровела.

Он улыбнулся и поцеловал меня в щеку.

***

На следующий день, когда я, все еще слабая, но способная сидеть, вышла к общему костру, наступила тишина. Все оборотни смотрели на меня. Барри стоял в стороне, его лицо было непроницаемым. Но потом он медленно кивнул.

Маленькая оборотень-девочка, одна из тех, что обычно пряталась за взрослыми, подбежала и молча сунула мне в руку теплую, только что испеченную на углях лепешку. Ее мать, стоявшая рядом, не одернула ее, лишь мягко улыбнулась.

Аглая, перевязывая мне запястья (которые странно болели после ритуала), пробормотала:

— Глупая девчонка. Но… крепкая, для человека.

Их принятие не было веселым праздником. Оно было тихим, суровым, как все в этом племени. Но оно было искренним. Они видели, что их альфа выбрал меня. И они видели, что я почти отдала за них жизнь, чего оказалось достаточно. Я стала своей. Не полноценным оборотнем, но все-таки своей.

Аглая работала в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием костра и шуршанием сухих трав. Над каменной ступкой, где она растирала серебристую полынь с лепестками лунника, витал терпкий аромат. Мы с Лукой наблюдали — я, все еще слабая, сидя на шкуре, он — стоя в позе вечного стража, но его рука время от времени нежно касалась моего плеча, как бы проверяя, что я здесь, что я жива.

— Слеза магии… шерстинка верности… — бормотала знахарка, аккуратно вливая разноцветную слезинку Василисы в маленький керамический сосуд. — И мой собственный секрет — пепел от сожженного пергамента с молитвой к предкам. Чтобы напомнить Тетради, что у нее есть хранители.

Она смешала все в густую, переливающуюся жемчужным светом пасту. Потом взяла Тетрадь — теперь с потускневшей обложкой и все еще слегка порванными страницами — и начала втирать в нее состав тонкими, ритмичными движениями. Каждый раз, когда ее пальцы касались поврежденных мест, от страниц исходила слабая, теплая вспышка, будто книга вздыхала от облегчения.

Процесс занял несколько часов. Когда Аглая закончила, она смахнула пот со лба и протянула Тетрадь мне.

— Попробуй.

Я осторожно взяла ее. Вибрация, ранее тревожная и болезненная, теперь была ровной, спокойной, как сердцебиение спящего гиганта. Страницы у корешка срослись, швы стали почти невидимыми серебристыми нитями. Обложка снова была темно-синей, как ночное небо, и бабочки на ней, казалось, вот-вот взлетят. На ней остались шрамы, тонкие трещинки, как прожилки на старом листе.

— Ура! Утечка остановлена, — подтвердил Адриан, материализовавшись у ног Аглаи. Его три глаза с интересом разглядывали Тетрадь. — Баланс вернется в норму, а аномалии постепенно сойдут на нет сами.

Облегчение, теплое и огромное, разлилось по моей груди. Лука положил свою ладонь мне на голову — грубый, но бесконечно нежный жест.

— Молодец, — сказал он, и слово было обращено ко всем — и к Аглае, и ко мне, и даже к духу. — Стая у тебя в долгу.

Это было высшей похвалой. В пещере воцарилось спокойное, усталое удовлетворение. Кризис миновал.

— Вероника, а может, пусть Тетрадь будет у тебя? — спросил Адриан. — Я расскажу сородичам, что ты прекрасная хранительница.

Я смутилась. Я совсем не ожидала, что мне предложат такое ответственное задание.

— Ну… Пожалуй, я могу ее хранить у себя.

— Правильно. Я тогда буду меньше переживать за тебя, Вероника, — сказал Лука.

С обложки вспорхнула бабочка — невесомая, прозрачная, словно вырезанная из утреннего инея. Крылья, тонкие как слюда и прозрачные как хрусталь, ярко мерцали разными цветами. Она сделала вокруг меня неспешный круг, оставляя в воздухе дрожащий серебряный след, и растаяла, словно последний вздох забытой истории, оставив после себя аромат меда и старых чернил. Похоже, Тетрадь была согласна с нами.

***

Прошло несколько дней. Мои силы понемногу возвращались. Я помогала по хозяйству — сортировала травы для Аглаи, училась выделывать шкуры под присмотром одной из женщин. Жизнь в стае текла своим чередом. И каждый вечер я ловила на себе взгляд Луки — теплый, полный немого вопроса и обещания. Мы еще не говорили о будущем, о том, что значит его признание.

В один такой вечер, когда две луны висели над Сумеречьем огромными дисками, заливая все мистическим светом, я услышала музыку.

Сначала я подумала, что мне показалось — может, это поют дымчатые леопарды вдалеке? Но нет. Кто-то играл на лютне чистую, печальную и невероятно красивую мелодию, похожую на падение звезд в тихую воду.

Сердце екнуло. Так играть мог только Валерий!

Осторожно, чтобы никого не разбудить (большинство оборотней уже спали или несли дозор на дальних подступах), я выскользнула из пещеры. Музыка вела меня по знакомой тропинке к небольшой поляне у ручья, недалеко от границ нашей территории.

И там, на валуне, омываемом лунным светом, сидел Валерий. Его черный плащ был наброшен на плечи, длинные тонкие пальцы перебирали струны изящной лютни. Он играл, не замечая ничего вокруг, его лицо было обращено к двум лунам, а в глазах светилась знакомая смесь меланхолии и наслаждения искусством.

Звук оборвался, когда он заметил меня.

— Вероника, — он улыбнулся, и улыбка была той же — обаятельной, чуть грустной. — Я начал думать, что никогда больше не услышу твой легкий шаг. Или не увижу, как лунный свет играет в твоих волосах.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, не подходя ближе. — Если тебя увидят…

— О, меня уже видели, — он махнул рукой. — Ваш бдительный Горд, кажется, принял меня за призрака и убежал, не вступая в контакт. Но я не об этом. Я пришел помочь.