Сердце упало куда-то в пятки. Страх сковал горло, предвещая паническую атаку. Я глубоко вдохнула, попыталась отвлечься на яркий гриб в углу пещеры. Спустя несколько мгновений мне стало чуть легче. Я должна, должна помочь им! Я ведь пришла сюда, поставила их под удар. Из-за меня погиб один из них. Теперь я могу это исправить. Я просто обязана это исправить!

— Я сделаю это, — сказала я, вставая. Голос не дрогнул.

— Нет! — Рык Луки прозвучал резко, как удар хлыста. Он вскочил, загораживая мне путь. В его глазах бушевала буря — страх, ярость, беспомощность. — Это же самоубийство! Ты даже не знаешь, как к нему подступиться! Тетрадь Бабочек тебя не защитит, она порвана!

— Аглая сказала — только человек сможет, — настаивала я, пытаясь обойти его.

— Аглая не знает всего! — Он схватил меня за плечи, не больно, но так, чтобы я не могла двинуться. Его пальцы были теплыми и очень сильными. — Ты не понимаешь? Тетрадь повреждена! Она не защитит тебя! Если этот… этот цветок коснется тебя, тебя не станет! Я не позволю!

Он не приказывал. У него была чистая, неконтролируемая паника. Он ужасно боялся меня потерять. Похоже, он боялся за меня больше, чем за стаю, за баланс миров, за что бы то ни было. Я не ошиблась — он правда влюблен в меня. Как же здорово быть для кого-то значимой!

Я мягко, но настойчиво освободилась из его хватки.

— Лука, я должна. Это мой долг. Перед Марком, перед стаей. И… — я сделала глубокий вдох, — и перед собой. Я не могу вечно прятаться за чужими спинами. Не в этом мире.

Я посмотрела на Аглаю.

— Что мне делать?

Старуха тяжело вздохнула.

— Твое оружие — это хрупкость, изящность. Туман боится человеческого голоса, присутствия.

Адриан, до сих пор молчавший, поднял голову.

— Я могу провести тебя. Но приблизиться не смогу. Этот туман — антитеза духам.

Лука стоял, сжав кулаки, его тело было напряжено до дрожи. Он смотрел на меня, и в его взгляде была мука. Борьба между долгом вожака, который должен использовать любой ресурс для спасения стаи, и… Влюбленностью, которая диктовала защищать меня любой ценой.

— Если ты сделаешь шаг туда, — прорычал он тихо, так, чтобы слышала только я, — я не смогу тебя защитить. Понимаешь? Я буду стоять и просто смотреть. И это убьет меня вернее любого клинка.

— Тогда не смотри, — прошептала я в ответ, и сама удивилась своей твердости. — Просто верь в меня.

Я повернулась к Адриану, взяла потрепанную Тетрадь — не для защиты, а как талисман, как напоминание, ради чего все это, — и кивнула.

— Веди.

И, не оборачиваясь на Луку, чей тяжелый, полный ярости и страха взгляд жег мне спину, я вышла из пещеры навстречу вибрирующему цветку и ядовитому туману.

Адриан, мерцая, как тусклая звезда, вел меня через лес. Его силуэт то появлялся на стволе дерева, то скользил по кустам, указывая направление. Я шла за ним, сжимая в одной руке холщовую сумку с травами от Аглаи, в другой — Тетрадь, чья вибрация теперь казалась слабым, болезненным пульсом.

Мы скоро вышли на поляну у подножия Скалы Плача — серого, отвесного утеса, испещренного трещинами, похожими на застывшие слезы. И в центре поляны оно росло.

Цветок. Нет, не цветок… Это была скорее жутковатая геометрическая аберрация. Стебель — прямой, как стрела, без единого изгиба. Лепестки — идеальные, мерцающие матовым светом квадраты, расположенные в строгом, неестественном порядке. Они совсем не колыхались на ветру. Они вибрировали, издавая тонкий, высокий звук, от которого ныли зубы. А вокруг, на расстоянии пяти шагов, клубился туман цвета потускневшей меди и гниющего железа. Он медленно вращался, и от него пахло кровью и распадом. На земле у его границы лежала небольшая кучка пепла. Должно быть, это Марк.

Сердце забилось быстрее, страх охватил меня, стремясь сковать движения. Я обернулась. В десяти шагах, на границе леса, стоял Лука. Он стоял, вцепившись руками в ствол сосны так, что кора трещала под пальцами. Его глаза сверкали диким зеленым огнем, все тело было напряжено до предела, готовое ринуться вперед в любой миг, но удерживаемое железной волей. Он смотрел на меня. В этом взгляде была вся мука мира. Мне невольно стало его жаль, он ведь так дорожит мной, а я не послушала и пошла…

Не смотри, просила я его мысленно. Верь в меня. Верь изо всех сил.

Я отвязала сумку. Аглая дала мне сушеный корень лунника, серебристую полынь (ту самую, что я когда-то собирала) и щепотку пыльцы светлячков-белок из сада Валерия. В маленьком котелке из моей походной фляги я смешала их с водой из ручья, прочитав над ними простые слова, которым научила старуха: «Сила земли, тишина ночи, свет без тени — будьте щитом против искаженной геометрии».

Зелье забурлило, засветилось мягким, молочным светом. Я подняла котелок.

— Держись подальше, — кивнула я Адриану.

Он отошел в сторону, прищурив все три глаза. Сделав глубокий вдох, я шагнула к границе тумана. Воздух стал гуще, тяжелее. Противный звук вибрации будто впивался прямо в мозг. Я выплеснула зелье в сторону цветка.

Молочная жидкость, попав в медный туман, вспыхнула ослепительно-белым. Туман взвыл мерзко, его «голос» напоминал скрежет ржавых шестеренок, а затем отхлынул, стал прозрачнее. Квадратные лепестки цветка задрожали сильнее, их матовый свет померк, стал тускло-серым. Стебель дрогнул, будто вбирая силы из земли, и туман снова начал сгущаться.

Я аккуратно опустила пустой котелок и сделала еще шаг, теперь уже на опаленную, почерневшую землю внутри кольца тумана. Он облизывал мои сапоги, шипел, но не причинял вреда — пока. Я смотрела на это геометрическое уродство, на этот отвратительный цветок, пожирающий жизнь.

— Знаешь, что я о тебе думаю? — сказала я громко, перекрывая высокий вой. — Ты — жалкий трус.

Вибрирующие лепестки на миг замерли.

— Ты прячешься за геометрией, за туманом, за тем, что тебя боятся. Потому что сам по себе ты — ничто. Ты всего лишь ошибка, сбой в ткани мира. Как и я.

Я сделала еще шаг. Туман обвился вокруг моих лодыжек, холодный и липкий.

— Меня тоже боялись, игнорировали, считали никем. И я боялась сама себя. Но потом… потом я поняла. Бояться можно, но нельзя позволять страху диктовать, кто ты. Можно быть хрупкой. Но именно хрупкость может пройти там, где сила сломается. Я пришла сюда не потому, что сильная. А потому что решила прийти. И я не позволю какому-то сломанному цветку отнять у этих оборотней еще кого-то!

Я не кричала. Я говорила четко, ясно, вкладывая в слова всю свою злость, всю свою боль одиночества, все свое хлипкое мужество. Я говорила с аномалией, как с собой — с той частью себя, что все еще хотела сбежать и спрятаться.

Квадратные лепестки начали трескаться. По ним поползла сеть тончайших черных линий. Туман заколебался, стал рваться клочьями. Высокий звук сменился на жалобный писк.

— Уходи, — прошептала я. — Ты не принадлежишь этому миру. И я тоже. Но я буду бороться за место в нем. А ты должен просто исчезнуть.

С последним словом цветок разлетелся на мириады тусклых, серых пылинок, которые тут же растворились в воздухе. Медный туман испарился с тихим шипением. На поляне осталась лишь я, почерневшая земля да горстка пепла, которую теперь можно было похоронить по-человечески.

Наступила тишина. Я дрожала от напряжения. Я сама себе удивилась, что не запаниковала перед лицом опасности. Значит, я не зря проходила Лабиринт Искажений!

Из леса вышли оборотни. Лука шел первым, его лицо было бледным, а в глазах бушевала буря сдержанных эмоций. За ним — несколько оборотней, в том числе Горд. Тот самый, что когда-то называл меня «никем» и грозился «разобраться».

Он смотрел не на пепел, а на меня. Его обычная насмешливая гримаса сменилась сложным выражением — недоумением, переоценкой, и… возможно, каплей уважения.

— Человечишка, — буркнул он, но без прежней язвительности. — Оказывается, и у тебя кишки на месте. Не каждый наш щенок на такое решится.