Именно там, под их чутким руководством, рождался главный символ пира — Лунный торт.

Мне не терпелось заглянуть, и Валерий, уловив мое нетерпение, однажды провел меня потайным ходом на маленькую галерею, скрытую в самой кладке свода. Оттуда, как из ложи в театре, открывался вид на весь кухонный «алтарь».

Казимир, высокий и сухопарый, с пальцами, длинными и ловкими, как у скрипача, работал над тестом. Он просеивал в мраморную чашу тончайшую пыльцу ночного лунника — растения, что цветет раз в пять лет в полнолуние, и его цветы светятся, как крошечные луны. К ней он добавлял измельченные в бархатную пудру кристаллы засахаренной росы, собранной исключительно с лепестков серебряной полыни.

— Основа должна быть легкой, как лунный свет, и сладкой, как первая надежда после долгого отчаяния, — бормотал он себе под нос, а его движения были полны священной точности.

Рядом Лидия, чьи волосы были заплетены в тугую, седую косу, творила с кремом. В хрустальной ступке она растирала сизые ягоды мглицы с каплей эссенции из сердцевины черного тюльпана. Смесь в ее руках меняла цвет и консистенцию, превращаясь из туманно-лиловой в густую, мерцающую серебристо-синюю пасту, похожую на звездное небо в миниатюре.

— Крем будет душой торта, — сказала она своему молчаливому супругу, и ее голос звучал, как шелест старинных страниц. — Он должен хранить прохладу ночи, но таять на языке, обещая негу.

Но самые таинственные ингредиенты доставались из резного ларца из черного дерева. Валерий, стоявший рядом со мной в тени галереи, наклонился и прошептал:

— Это сок лунной орхидеи. Ее выращивает только Агнесса в оранжерее под замком. И щепотка пыльцы с крыльев сонной феи. Без этого торт будет просто сладким. А с этим… он будет дарить видения. Легкие, как дымка, счастливые сны о том дне, который объединяет две судьбы.

Я смотрела, завороженная. Все торты, которые я пробовала в прошлой жизни, казались теперь слишком простыми. А этот торт наверняка будет самым вкусным во всех мирах!

В огромную форму в виде серпа луны Казимир выливал тесто, мерцающее внутренним, фосфоресцирующим светом. Лидия тем временем готовила начинку — желе из сгущенного тумана с цельными ягодами, похожими на застывшие капли темного рубина.

— Они вкладывают в это благословение, — тихо сказал Валерий, и его рука легла мне на плечо. — Каждый слой этого торта — это пожелание нам долгого, сладкого и светлого союза.

Когда форма отправилась в печь — магический жаровенный шкаф, нагреваемый сжатыми лучами лунного камня, — воздух наполнился неописуемым ароматом. Это было похоже на запах ночного цветущего сада после дождя, смешанный с холодком древнего камня и сладким обещанием чуда.

— Он будет светиться, когда его разрежут? — по-детски спросила я.

Валерий улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики усмешки.

— Гораздо лучше. Он будет светиться внутри того, кто его вкусит. Ненадолго. Всего на одну ночь. Но это будет свет твой и мой — двойной, как твой кулон.

Мы покинули галерею, оставив алхимиков от кулинарии завершать их волшебство. А по замку уже струился, смешиваясь с тенями, этот невероятный аромат — предвкушение праздника, запеченное в бисквите, взбитое в крем и залитое в желе.

***

Мысль о том, что мне нужно надеть что-то «особенное», вызывала легкую панику. Особенное в моем прежнем мире означало платье по фигуре и по последнему писку моды. Здесь же «особенное» пахло магией, стариной и чем-то бездонным, как сама ночь.

Меня спасла Агнесса, хранительница архивов, та самая, чья алмазно-синяя бабочка до сих пор иногда порхала за ней по коридорам. Она появилась в моих покоях с таинственной улыбкой и целым созвездием служанок, несших за ней нечто, укрытое тяжелым чехлом из черного бархата.

— Миледи Вероника, — ее голос звучал, как переливы старого клавесина. — Господин Валерий поручил нам позаботиться о вашем убранстве. Но мы позволили себе проявить инициативу. Мы нашли новое платье.

Она кивнула, и служанки с почти религиозной торжественностью сняли чехол.

Воздух вырвался из моей груди тихим, бессловесным восторгом.

Платье казалось почти живым!

Основной тон был таким глубоким синим, что он казался черным — цвет бездонной космической пустоты между звездами. Но стоило свету упасть под другим углом, как эта пустота оживала. В глубине ткани мерцали и переливались мириады крошечных, вышитых серебряной нитью звезд — будто настоящих, одни яркие и четкие, другие — размытые, далекие туманности. Они были вышиты не просто так — они повторяли узор настоящих небес над Мраморными Шпилями в ночь моего прибытия сюда. Я узнала Охотника и Полярную звезду.

Ниже, от талии и расходясь широкими, мягкими складками, синева постепенно светлела и меняла оттенок, переходя в таинственный, переливчатый цвет морской волны на самой границе заката и ночи. Здесь серебро уступало место тончайшим вкраплениям перламутра и шелковым нитям цвета лунной дорожки. Складки ткани, когда служанка осторожно провела рукой по подолу, колыхались и переливались, точно волны, набегающие на темный берег. Казалось, если прислушаться, можно услышать их тихий, шелковый шепот.

Рукава были длинными, чуть расклешенными, почти как крылья, и сквозь их полупрозрачную ткань-паутинку, того же морского оттенка, просвечивали вышитые звезды.

— Ткань была соткана столетия назад пауками Лунного Шелка, — пояснила Агнесса, наблюдая за моей реакцией с нескрываемым удовольствием. — А вышивку делали феи Серебряной Росы, глядя на одно и то же небо сто ночей подряд. Платье ждало. Ждало ту, в чьем сердце есть и глубина моря, и бесконечность неба.

Меня попросили примерить. Прикосновение ткани к коже было невесомым, прохладным и чуть вибрирующим, будто оно делилось со мной своей древней, застывшей магией. Служанки ловко застегнули множество крошечных пуговиц сзади, каждая из которых была похожа на каплю черного жемчуга.

Я подошла к высокому, узкому зеркалу из отполированного обсидиана и ахнула.

Да, это платье гораздо больше мне шло, чем тот самый наряд горничной! Я словно стала ночным небом и тайными водами одновременно. Звезды на груди и плечах мягко светились в полумраке комнаты, а перламутровые волны у моих ног струились при малейшем движении.

На шее, поверх ткани, сияли две луны моего кулона. Они идеально вписывались в этот космос, став его центром.

Тень сожаления коварно закралась мне в душу. Вот если бы я появилась в таком виде в своем мире, я бы точно стала моделью, все бы восхищались мной, у меня бы появились преданные фанаты и фанатки, которые с радостью бы со мной общались. Но шанс безвозвратно упущен…

Я отогнала непрошеные мысли, не позволяя им захватить себя, и тихо спросила:

— Он… он же не увидит его до церемонии?

— Никто не увидит, — заверила Агнесса. — Это будет ваша тайна до самого последнего момента.

Я покружилась перед зеркалом, и платье ожило окончательно — звезды замерцали ярче, а морская гладь забурлила мягкими серебристыми всплесками. В этом наряде я выглядела такой бесстрашной. В нем была сила той, кто стала частью легенды и теперь готова была войти в нее навсегда — под руку со своим вечным лунным принцем.

Я решила прогуляться по самым дальним, почти заброшенным оранжереям, где под стеклянными сводами спали странные растения, не нуждающиеся в солнце. Там царил влажный полумрак, пахнущий сырой землей и сладковатым нектаром ночных лиан.

Именно там, среди гигантских папоротников, я и застала его.

Энтони, фамильяр Валерия, черный как смоль и важный как хранитель королевской печати, сидел на каменной скамье, озаренной синим светом лунного гриба. Перед ним, полукругом, клубками или в почтительных позах сидели, стояли и лежали коты.

Их было, наверное, два десятка. Всех мастей и размеров: пушистый рыжий исполин с кисточками на ушах, стройная серая дама с изумрудными глазами, трехцветная кошечка с настороженным взглядом и тонкими лапками, несколько юных полосатых сорванцов. Я замерла за стволом древней лианы, затаив дыхание. Это самое милое собрание, что я встречала за обе жизни!