В этот момент мимо пробежал один из полосатых котят, за ним с смешком — юная служанка с бантом из лунного мха. Котенок споткнулся, кувыркнулся и замер в смешной позе. Служанка рассмеялась, подхватила его и принялась осыпать поцелуями в пушистый животик.

Энтони закрыл глаза, как будто не в силах выносить это зрелище. Его уши прижались к голове.

— …Мяу… («Его… ему даже чешут пузико. Мне редко чешут пузико. Только подбородок. И то — по делу.»)

Я не выдержала и тихо рассмеялась. Затем осторожно, но настойчиво протянула руку и почесала его именно там, где он любил — у самого основания черепа, где шерсть была особенно густой и черной, как космос.

Сначала он напрягся. Потом его спина дрогнула. И наконец, из глубины вырвалось предательское, пусть и сдавленное, «брррр-мррр». Он все еще делал вид, что терпит эту ласку лишь из вежливости, но его хвост медленно распушился и кончиком коснулся моей руки.

— Ты знаешь, — сказала я тихо, — без тебя не было бы ни одного гостя с усами. Ты — самый главный кот. Дирижер этой пушистой симфонии. А кресло все равно твое. Они все уйдут, а ты останешься, как и всегда.

Он приоткрыл один глаз, в котором заплясал искорка сомнения и… заинтересованности.

— Мрр? («Дирижер?»)

— Абсолютно, — кивнула я. — А кто собрал совет? Кто распределил посты? Без твоего разрешения они бы даже на кухню не попали. Ты — хозяин положения. Просто великодушно позволяешь им насладиться моментом славы.

Энтони задумался. Затем медленно, с достоинством, встал, выгнул спину в гордой дуге и ткнулся влажным носом мне в ладонь, в знак высшего доверия и прощения. Он бросил последний, снисходительный взгляд на узурпатора в кресле, фыркнул и направился прочь, к двери, виляя хвостом как жезлом.

Он шел с таким видом, словно нес на своих бархатных плечах все бремя организации свадьбы, и только его невероятная сила духа позволяла замку не погрузиться в пушистый хаос. А я пообещала себе украдкой принести ему позже самый жирный кусочек Лунного торта, который должен был остаться незамеченным для других, менее значимых котов.

Долгожданная ночь свадьбы наступила.

Я стояла в преддверии зала, за массивной резной дверью из черного дуба, за которой слышался приглушенный гул голосов, шелест платьев и мерцающая трель музыкальных инструментов. Мое платье лежало невесомо, а две луны на груди пульсировали едва уловимым теплом — или это билось мое собственное сердце, готовое вырваться из каменной клетки?

Внезапно за дверью воцарилась тишина. Я затаила дыхание. И тут раздался негромкий голос моего принца, пронизывающий, наполняющий собой каждый камень, каждую пылинку в воздухе:

— Приветствуйте ту, что принесла с собой иное небо.

Двери распахнулись, и я увидела зал, сияющий живым серебром плюща, трепетный свет светлячков и парящие чаши лунных кувшинок. Прямо напротив, в огромных витражных окнах, вместо привычной бархатной тьмы с россыпью звезд, висели две полные луны.

Одна — более крупная, величественная и бледная, льющая холодный, ясный свет, в котором каждый вампирский профиль вырисовывался с божественной четкостью. Она была олицетворением его мира, его вечности, его силы.

А рядом с ней, чуть ниже и будто прильнув к ее сиянию, висела вторая. Меньшая, нежная, с теплым розоватым отсветом, будто в ее сердцевине все еще тлел уголек давно ушедшего солнца. Это был именно тот свет, который я принесла с собой, который жил во мне.

Гости замерли, и даже самые древние и невозмутимые из них подняли головы к окнам.

И под сенью этих двух лун, в двойном свете, струившемся сквозь витражи и окрашивавшем все в волшебные тона — серебро и розовое золото, — я сделала свой первый шаг навстречу ему.

Он стоял в конце длинной, устланной темными лепестками ночных лилий аллеи. Не в обычном черном, а в одеянии цвета самого глубокого космоса, расшитого крошечными черными жемчужинами, которые поглощали свет. И на его груди, прямо над сердцем, сияла одна-единственная элегантная брошь — точная копия моего кулона: две луны, бледная и розовая.

Музыка зазвучала снова — нечто струящееся и бесконечное, как само время, нечто очень волшебное. В ней слышался холодный, чистый звон бледной луны и теплый, нежный перезвон розовой.

Я неторопливо шла. Звезды на моем платье ловили двойной свет и зажигались. Морские волны у подола переливались, и казалось, я иду не по камню, а по самому темному, самому спокойному океану. Прекрасные бабочки из Тетради кружились в воздухе, создавая волшебную мерцающую арку.

Он смотрел только на меня. Его взгляд был таким же двойным, как свет за окном: в нем была вся мощь и уверенность его бессмертной ночи, и в то же время — та самая редкая нежность, которую он хранил только для меня.

Когда я наконец остановилась перед ним, под сенью двух лун, музыка смолкла. Он взял мои руки. Его пальцы были прохладными, но в их прикосновении было все тепло мира. Тепло, которое я не получала ни от одного парня в моем мире.

— Вероника, — произнес он, и его голос звучал только для меня, хотя его слышал каждый в зале. — Ты подарила моей вечности смысл. Под этим небом я клянусь быть твоей тенью и твоим светом, твоей крепостью и твоим укрытием. На все грядущие рассветы, которых мы не увидим, и на все луны, что будут сменять друг друга.

Он умолк, давая мне сказать свои слова. А за окном две луны, Селена и Лира, висели в безмолвном, совершенном дуэте, запечатлев этот миг не только в нашей памяти, но и в самой ткани ночи. Свадьба началась.

***

Когда отзвучали наши клятвы, данные под безмолвным взором двух лун, вперед шагнул Старейшина Аверкий. Бабочка цвета темного аметиста, рожденная когда-то из Тетради, все еще покоилась на его плече, словно живой знак его мудрости и связи с этим местом.

Он медленно поднял руки, и в его ладонях вспыхнули две сферы — не яркого света, а сгустка самой чистой, самой послушной тьмы. Они были похожи на шары из черного бархата, поглощавшие даже отсветы лун из окон.

— Стоящие здесь, — его голос, сухой и древний, как шелест страниц в забытой гробнице, заполнил зал, — вы стали друг для друга светом в вечной ночи и покоем в вечном буйстве. Но союз должен быть запечатлен не только в словах и в памяти. Он должен быть вплетен в саму плоть мира. Дайте мне ваши тени.

Валерий кивнул мне, и мы сделали шаг в сторону высокой, абсолютно гладкой стены из темного мрамора, на которую теперь падал только двойной лунный свет от витражей. Мы встали так, чтобы наши силуэты четко отпечатались на камне: его — высокий и прямой, мой — в ореоле звездного платья.

Аверкий сблизил ладони со сферами тьмы. Они слились в одну, которая тут же растянулась в длинную, тонкую, как паутина, нить. Он поднес ее к стене и коснулся кончиком сначала тени Валерия, а потом — моей.

И наши тени ожили. Дрогнув, они стали более плотными, почти осязаемыми. Нить Старейшины начала двигаться, ведомая его едва заметными движениями пальцев. Она вплеталась в контур тени Валерия, обвивая ее, как лоза, а затем протягивалась ко мне, вплетаясь в складки моего платья, в очертания волос. Нить тьмы создавала между нами сложный, гипнотический узор: то он напоминал крылья той самой звездной бабочки, то перетекал в стилизованные очертания двух лун с моего кулона, то складывался в письмена на древнем языке, означавшие «доверие», «защита», «равновесие».

Мы стояли недвижно, а на стене разворачивалась магия. Наши тени, сохраняя исходные формы, теперь были навеки связаны этой ажурной паутиной. Узор пульсировал мягким, теплым серебристым свечением — странным контрастом с абсолютной чернотой нити.

Когда последняя петля была затянута, Аверкий отвел руки. Нить исчезла, растворившись в воздухе, но узор, живой барельеф из тени и света, остался.

— Отныне, — провозгласил Старейшина, и его глаза зажглись удовлетворенным огнем, — ваша связь охраняет это место, а это место охраняет вашу связь. В радости узор будет сиять ярче, в испытаниях — станет крепче, как сталь. Это — нерушимая печать.