Я посмотрела на стену. Две наши тени, теперь связанные воедино прекрасным и вечным узлом, казалось, смотрели назад. Это было больше, чем кольцо или договор. Это был невероятный архив нашей любви, записанный на языке теней, на самом древнем языке. И пока стоят Мраморные Шпили, он будет здесь, как напоминание и оберег.

Валерий взял мою руку, и его пальцы мягко сжали мои. Мы обменялись взглядами. В его глазах я увидела отражение того же чуда — нашего двойного портрета, навсегда вписанного в историю камней нашего дома.

Я невольно подумала, что было бы, если бы я осталась с Лукой. Как бы протекала наша свадьба? Был бы подобный ритуал или нет? Если да, то чем бы он отличался?..

— Все хорошо? — тихо спросил Валерий.

— Да, все просто замечательно. Я радуюсь каждому мгновению, проведенному с тобой.

Он поцеловал меня, и его поцелуй был похож на шелест крыльев бабочки. Все мысли о Луке выветрились, словно их и не было.

***

Пир, как и все в эту ночь, был немым балетом теней, света и тихих восторгов. Гости вкушали нектары, напоминающие о забытых снах, фрукты, тающие в дымке воспоминаний, и мясо, пропитанное ароматом дикой охоты. Но все, даже самые древние вампиры, с нетерпением ждали кульминации — того момента, когда на серебряном столе появится творение Казимира и Лидии.

И вот они внесли его. Лунный торт сиял на плоском блюде из черного обсидиана. Его глазурь была зеркально-гладкой и отражала две луны из окон, а по ее поверхности струились прожилки сияющего инея. Он выглядел даже еще волшебнее, чем я ожидала, будто принесли законсервированный кусочек этой волшебной ночи.

Валерий взял мой локоть, и мы вместе подошли к ножу, вырезанному из кристалла прозрачного лунного камня. Мы вместе положили руки на рукоять.

— Для нашей вечности, — прошептал он, и мы вместе надавили.

Лезвие вошло в бисквит без усилия. И в тот же миг из разреза хлынул не крем и не джем, а свет. Мягкое, молочно-серебристое сияние, которое быстро устремилось вверх и ударило в высокий сводчатый потолок. И тут произошло нечто удивительное: свет расплылся, сфокусировался и превратился в движущиеся картины.

Первой возникла первая встреча. Тень испуганной девушки (моя) в чужом, слишком темном лесу, и другая тень (его), возникающая из мрака не как угроза, а как молчаливое, любопытствующее присутствие. Картины были лишены деталей, как сны, но в них чувствовалась вся гамма эмоций — мой страх, его настороженность, первая нить интереса.

Свет на потолке дрогнул, и сцена сменилась. Теперь это был бал с бабочками. Мы видели не лица, а силуэты танцующих, а вокруг них — рои мерцающих светящихся точек, которые порхали и садились на контуры фигур. Это было празднество магии и признания, запечатленное в чистом сиянии.

И наконец, проступил ритуал у озера. Тут свет стал холоднее и глубже. У черной воды проявился контур моей фигуры и контур огромного дымчатого леопарда с ярко-голубыми глазами, протягивающего лапу. Между силуэтами возникла тонкая, ледяная нить, соединяющая их — момент преображения.

Гости замерли в восхищении, устремив взоры вверх. Лунный торт, похоже, впитал в себя энергию тех событий, чьи ингредиенты входили в его состав: сок лунной орхидеи помнил бал, пыльца ночного лунника — ритуал, а кристаллы засахаренной росы с серебристой полыни — первую растерянность.

Валерий и я вынули первый кусок, разделили его и положили на две маленькие фарфоровые тарелки. Он поднес свою ко рту. Я последовала его примеру.

Вкус был... неземным. Сладкий, но с легкой горчинкой полыни, холодный, но с послевкусием меда. И в тот миг, когда он коснулся неба, по телу разлилась волна легкой, воздушной эйфории. Мир на секунду стал мягче, краски — глубже, а лица вокруг — добрее. Это было похоже на глоток чистой, безмятежной радости.

Где-то очень далеко, будто из глубины самого замка или из-за границ этого мира, прозвучал чистый, высокий, невероятно красивый звон. Один-единственный удар хрустального колокола, который отозвался в каждой клетке моего бессмертного тела. По вздохам и замершим улыбкам гостей я поняла — они слышат то же самое.

Звон постепенно стих. Картины на потолке медленно растворились, оставив после себя лишь обычный камень и мерцание гирлянд из светлячков. Но волшебство уже совершилось. Каждый, кто вкусил торт, на миг прикоснулся к нашей истории — к чувствам, которые ее скрепили: растерянности, признанию, доверию и преображению.

Лидия, стоявшая в стороне с Казимиром, с удовлетворением кивнула. Их замысел поистине удался! Да, стая Луки не смогла бы приготовить нечто подобное. Они не так хорошо знакомы с магией, как вампиры…

***

Когда последние отголоски волшебного звона растворились в воздухе, а на тарелках остались лишь крошки воспоминаний, музыка в зале переменилась. Прежние торжественные аккорды сменились глубокой, текучей и бесконечно нежной мелодией.

Валерий поднялся из-за стола и, не говоря ни слова, протянул мне руку. В его глазах светилась та самая редкость — тихое, безоговорочное счастье, лишённое привычной ему маски иронии или отстраненности.

Мы вышли на центр зала, под самые высокие окна, где свет двух лун — холодной и теплой — лился широкими, пересекающимися серебристо-розовыми потоками. Музыканты-вампиры замерли на долю секунды, а затем заиграли наш вальс. Тот самый, что звучал в ночь, когда Тетрадь узнала его имя.

Он обнял меня за талию, а я положила руку ему на плечо, чувствуя под тонкой тканью камзола твердую, недвижную силу веков. И мы закружились.

С первых же шагов я поняла, что это будет не просто танец. Это будет нечто очень необычное, нечто, что я наверняка никогда бы не увидела в своем мире. Свет двух лун падал на нас под разным углом, и от наших фигур на полированном черном полу легли не две, а четыре тени. Две — четкие и темные, почти как наши обычные силуэты. А две других — призрачные, размытые, окрашенные: одна в холодный серебристый отблеск, другая — в нежную розовую дымку.

Пока мы танцевали сдержанный, полный скрытого чувства вальс, наши лунные тени начинали свой собственный, невероятный балет. Они не просто повторяли наши движения. Они их преувеличивали, дополняли и сплетали.

Когда Валерий вел меня в стремительном повороте, его серебристая тень отставала на миг, вытягиваясь за ним, как шлейф из звездной пыли, и обвивала мою розовую тень, которая в это время замирала в изящном пируэте, рассыпаясь на сотни мерцающих лепестков света. Они парили в сантиметре от пола, создавая иллюзию танца на зеркальной поверхности ночного озера.

Тени то расходились, тянулись друг к другу тонкими, почти невидимыми нитями света, то сближались, сливаясь в единый, переливающийся сияющий силуэт, в котором уже нельзя было отличить его холодный блеск от моего теплого свечения. В эти мгновения на полу возникало на миг светящееся сердце.

Гости перестали шептаться. Они смотрели то на нас, то под наши ноги, завороженные этим двойным спектаклем. Даже Энтони, восседавший на специально принесенном для него бархатном пуфике, перестал вылизывать лапу и в изумлении уставился на пол.

Мы с Валерием почти перестали замечать окружающих. Мы смотрели только друг на друга, но краем зрения видели этот фантастический дуэт у наших ног.

В кульминационный момент музыки, когда Валерий наклонил меня в низком, плавном поклоне, наши тени вдруг оторвались от пола. Серебристый и розовый силуэты взмыли в воздух, сплетаясь в виде той самой двойной спирали, в которой были вышиты наши тени на стене, и на мгновение зависли под самым потолком, осыпая зал дождем искр, прежде чем мягко опуститься назад и раствориться, как только наши тела выпрямились.

Музыка затихла. Последняя нота растаяла. Мы стояли, все еще держась за руки, слегка запыхавшиеся, но не от усталости, а от переполнявших нас чувств. На полу не осталось и следа от светового представления — лишь наш обычный, скупой контур, отбрасываемый на камень свечами.

Но в памяти каждого, включая нашу собственную, навсегда остался тот второй, волшебный танец — танец двух душ, отлитых в свете двух лун, которые нашли друг друга и теперь вечно будут кружиться в этом совершенном, безмолвном вальсе.