Я повернулась к Валерию. Его лицо было непроницаемой маской учтивого интереса, но в глубине глаз я уловила искру… удивления?

— А ты… ты пришел не помочь. Ты пришел посеять сомнение. Потому что тебе скучно. Потому что ты видишь красивую драму и хочешь в ней поучаствовать. Ты играешь на лютне, пока мир горит. И твоя красота… она холодная, как этот поцелуй.

Я сделала шаг назад, чтобы хорошо видеть их обоих.

— Я не знаю, кого из вас выбрать. Потому что выбирать сейчас — значит выбирать не между вами, а между тем, кем я хочу быть. И я не хочу быть причиной этой бойни. Не хочу быть призом, за который дерутся. Я уже была «никем», и я совсем не хочу стать «чем-то», что ломает жизни.

Лука смотрел на меня, его дыхание постепенно выравнивалось, зеленый свет в глазах медленно угасал. Валерий же наклонил голову набок, и его улыбка стала более искренней.

— Браво, — прошептал он. — Какая неожиданная глубина в нашей жительнице Земли. Ты права, конечно. Это было как-то некрасиво с моей стороны. — Он поднял разорванный край плаща. — Я возьму это как справедливую плату за дурной тон.

Он посмотрел на Луку.

— Она твоя, зверь. Но не потому что ты сильнее, а потому что она так решила, пока что. — Его взгляд вернулся ко мне, и в нем на миг вспыхнуло что-то похожее на настоящее уважение. — Береги ее. Мир был бы намного скучнее без нее.

И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, он растворился, и лишь черное перо из его разорванного плаща медленно опустилось на траву.

Наступила тишина. Лука стоял, сжав кулаки, его раны болели, но он, казалось, не чувствовал боли. Он смотрел только на меня. В его взгляде уже не было ярости, зато были бесконечные вопросы, горькая обида, тревожный страх... И та сама мучительная, грубая надежда, что я ненавидела и любила одновременно.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как дрожь наконец прорывается наружу. Скандал был наконец исчерпан. Но настоящее объяснение, самая трудная часть, была еще впереди. И от того, что я скажу сейчас, зависело абсолютно все.

— Объясни, — сказал он хрипло. Это единственное слово прозвучало тихо, но с такой неумолимой силой, что я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Глубоко вздохнув, я начала рассказывать. О том, что Валерий подарил мне незабываемые впечатления, что он словно привнес в мою жизнь какую-то изюминку или даже искру, которой мне всегда не хватало, в том числе в прошлой жизни. О том, что он такой… Таинственный, как тишина перед грозой, как две луны на небе, манящий и опасный, как тьма в заброшенном доме, и красивый, как дымчатый леопард в человеческом облике.

— И… Он хорошо понимает меня, — прошептала я в конце. — А ты будто хочешь, чтобы я была проще… Просто была твоей, и все…

Лука молчал так долго, что я начала думать, он не слышал. Потом он медленно покачал головой.

— Не «проще». Я хочу, чтобы ты была настоящей. — Он сделал шаг вперед. — Здесь, со мной, со стаей — ты настоящая. Ты борешься, ты ошибаешься, ты плачешь, ты смеешься. Ты — живая. А с ним… — его губы исказились в подобии гримасы, — ты станешь не более чем красивой картиной, диковинкой в его коллекции, призраком при свечах.

— Но я и есть диковинка! — вырвалось у меня. — Я призрак в чужом теле! Я аномалия! Тетрадь, духи, магия — это моя реальность теперь, Лука! А ты… ты хочешь, чтобы я запихнула это в самый темный угол и притворялась просто твоей женщиной! Я не могу так, не могу!

— Значит, ты выбираешь его, — сказал он уныло.

— Я выбираю… возможность быть собой. Со всей этой чудовищной кучей проблем, которую я за собой тащу. Он дает большое пространство для этого, а ты не даешь. Ты просто предлагаешь клетку, пусть даже позолоченную любовью. А можно ли быть счастливым в клетке?

Слово «клетка» повисло между нами, раскаленное и болезненное, похожее на тяжелую рану, от которой долго оправляешься. Никогда бы не подумала, что… Что мне суждено пережить такую драму. В прошлой жизни я считала, что настоящая любовь будет похожа на нечто вроде сладкой конфеты, или приятного летнего солнышка, которое греет, но не обжигает, или драгоценного камня, который украшает дом…

Но, видимо, у каждого свое понимание любви.

Лука отвернулся, смотря в темный лес. Его плечи, обычно такие прямые, сгорбились.

— Тогда правила просты. Если ты остаешься — ты беспрекословно подчиняешься законам стаи. Никаких связей с вампирами, никаких этих тайных встреч под покровом ночи. Что насчет Тетради… Мы отдадим ее Адриану, он будет ее хранителем, как и раньше. Ты будешь одной из нас. Без оговорок. — Он обернулся, и в его глазах снова загорелся тот самый жесткий огонь. — Если нет, то уходи. Сейчас. И никогда не возвращайся.

Это был ультиматум. Черно-белый, как и весь его мир. Я смотрела на него — на этого сильного, раненого, невероятно честного мужчину, который предложил мне все, что у него было: свою защиту, свою стаю, свое сердце. И требовал взамен всю меня, без остатка.

И я поняла, что не могу этого дать. Потому что у меня было совсем другое представление о любви. Я бы просто умерла в этой клетке, медленно и мучительно.

Слезы текли по моим щекам, но голос не дрогнул.

— Я не могу принять твои условия, Лука.

Он замер. Казалось, даже воздух вокруг него застыл. Потом он кивнул.

— Тогда иди.

***

Сборы заняли минуты. Все мое имущество — Тетрадь Бабочек, теплый плащ от Аглаи, волшебный шар от Олега. Стая собралась у входа в пещеру — молчаливая, настороженная. Никто не рычал, не бросал презрительных взглядов. Барри стоял в стороне, его лицо было удовлетворенно-суровым. Его точка зрения победила. Горд смотрел куда-то в сторону, будто ему было неловко. Аглая протянула мне маленький мешочек с сушеными травами.

— Это от тоски, — буркнула она. — И от дурных снов. Бери.

Я взяла, кивнув. Не было слов благодарности, которые могли бы выразить все, что я чувствовала к этим людям, к этому месту.

Лука не вышел проводить. Он остался в глубине пещеры. Это было хуже любых слов. Последнее, что я увидела, — это его спину, освещенную огнем костра, неподвижную и неприступную, как скала.

На опушке леса меня ждал Валерий. Не с улыбкой, не с цветами. С серьезным, сосредоточенным лицом. Он видел мои заплаканные глаза, мою дрожь.

— Ты уверена? — спросил он тихо. — Твой последний шанс повернуть назад.

Я обернулась. Лес, ставший домом на время, пролетевшее как самая быстрая птица, молчал. Из глубины донесся одинокий, протяжный вой.

— Я уверена, — сказала я, поворачиваясь к Валерию. — Уводи меня.

Мы пошли. Он сначала повел меня на ту же поляну, где играл на лютне. Луны уже клонились к западу.

— Я не предлагаю тебе стать моей возлюбленной, Вероника, — сказал он, глядя на звезды. — Я предлагаю тебе стать хранительницей. Ты и Тетрадь — вы теперь одно целое. А я… я могу быть тем, кто обеспечит тебе пространство для того, чтобы разобраться в этом. Я не стану ничего требовать от тебя, не стану ставить тебе жесткие рамки, как Лука. Ты не безвольная кукла, ты — целая личность, которую нельзя ни в коем случае как-то ограничивать. Это было бы чудовищно с моей стороны. Однако… У меня есть одно-единственное условие.

— Какое? — спросила я, голос все еще дрожал.

— Не теряй себя. — Он посмотрел на меня, и в его темно-красных глазах не было вампирского блеска, только странная, древняя мудрость. — Ты прошла через смерть, через кучу разных страхов, через выбор между двумя мужчинами. Не позволяй ни мне, ни кому-либо другому стереть ту силу, что ты в этом обрела. Будь просто собой. Даже если это «я» будет меняться. Особенно если будет меняться.

Это было не совсем то, что я ожидала услышать, но я была рада, что он не станет меня ограничивать.

Я кивнула, не в силах говорить. Мы стояли так еще несколько минут, слушая, как ночь отступает перед рассветом. Где-то в глубине леса, в логове Белого Пера, начиналась новая жизнь — без меня. А здесь, на границе миров, начиналась моя.

Я сделала шаг вперед, к тропинке, ведущей в Мраморные Шпили. Валерий пошел рядом, не касаясь меня.