И тогда он принял решение. Не рациональное. Отчаянное.

— Вдохни и задержи! — крикнул он ей прямо в лицо, срывая ладонь с её рта.

И прежде чем она успела что-то понять, прежде чем прозвучали выстрелы, он крепко обхватил её обеими руками, прижал к себе спиной к обрыву, оттолкнулся и...

Шагнул в пустоту.

Их падение длилось меньше секунды. Анна успела лишь вдохнуть и закрыть глаза. Удар о ледяную воду был оглушительным. Давление, темнота, рев, бьющий в уши. Крот не отпускал её. Его железная хватка теперь была их единственной связью с жизнью.

Наверху на камнях застыли боевики. Они подбежали к краю и беспомощно смотрели вниз, в кипящую пену у подножия водопада.

— С ума сошли! — прошипел один. Рашид плюнул в воду.

— Идиоты. Мёртвы. Ищи вторую и тек кто с ней!

А под водопадом...

Сильное течение вынесло их из пенной ямы в более спокойную заводь ниже по течению. Крот вынырнул первым, отчаянно хватая воздух. Анна была без сознания, её тело обвисло в его руках. Он, кашляя ледяной водой, перевернул её, нащупал слабый пульс на шее и, работая одной рукой, поплыл к ближайшему берегу, к нависшим над водой корням старой ивы.

Вытащив её на мелкую гальку, он тут же начал реанимацию. Несколько резких надавливаний на спину — и она закашлялась, из её рта хлынула вода. Она открыла глаза, полные ужаса и непонимания, и встретилась взглядом с мокрым, серьёзным лицом человека, который только что прыгнул с ней в водопад.

— Глу... глупо, — хрипло выдохнул Крот, откидывая мокрые волосы со лба. — Но... сработало. Можешь дышать?

Она, всё ещё кашляя, кивнула. Она была жива. Они оба были живы. Ценой прыжка в ледяную бездну.

Где-то выше, в лесу, снова загрохотали выстрелы. Но это была уже проблема «Бати». Их же проблема сейчас была одна: выжить, согреться и найти способ добраться до точки «Дельта». И Крот уже оглядывал берег, ища хоть какую-то тропу, ведущую прочь от реки и от преследователей.

Густая, сорокаградусная жара, что днём стояла колом под пологом крон, таяла на глазах, уступая место сырому, пронизывающему вечернему холоду. Холод пробирался сквозь мокрую ткань легинсы и блузки, забираясь глубоко под кожу, к костям. Она сидела на мокрой гальке, и холод от камней въедался в тело, усилива́я дрожь.

Лес замолчал. Или это в ушах у неё всё ещё гудело от рёва воды? Анна сидела на мокрой гальке, трясясь мелкой, неконтролируемой дрожью от холода и шока. Блузка — тонкая, белая, теперь почти прозрачная от воды — мерзко прилипла к коже, откровенно обрисовывая каждый изгиб тела, лифчик, стянутые холодом соски. Она инстинктивно скрестила руки на груди, но от этого стало только нелепее. Чёрт, в легинсах и кроссовках… Я же как голая тут. Мысль была идиотской, учитывая, что они только что чудом не погибли, но стыд полыхнул жарким пятном на ледяной коже.

Она смотрела на своего спасителя, пытаясь через водяную пелену в глазах и адреналиновый туман в голове понять, кто он.

Крот стоял на коленях в метре от неё, выжимая воду из рукава камуфляжа. Крот, закончив выжимать рукав, резко встряхнул головой, сбрасывая с коротких волос струйки воды. Он тоже почувствовал перепад. Его плечи под мокрым камуфляжем слегка напряглись, но это было единственным признаком. Его движения были резкими, точными, экономичными. Ни одного лишнего жеста. Казалось, только что пережитый прыжок с десятиметрового обрыва в ледяной поток был для него рядовым эпизодом, вроде перезарядки магазина или чистки оружия.

Он не смотрел на неё. Его взгляд — жёсткий, сканирующий — методично прочёсывал кромку леса по берегам, оценивал силу течения, искал скрытые пути отхода. Кто он? — билось в висках. Свои… Они сказали «свои»… Но какие «свои» могут быть в этой чёртовой дыре? Он был в пятнистой форме, но без привычных нашивок. Лицо — молодое, но старое глазами, с каменным, ничего не выражающим профилем. На его снаряжении — разгрузочный жилет, подсумки, ножны. Всё функциональное, потрёпанное, в грязи. Не похож на тех… тех, что были в деревне. Не похож и на наших контрактников из гарнизона… Он двигался как приложение к оружию. Как часть пейзажа, ожившая и смертельно опасная. Он спас. Но от кого? И что теперь?

Вдруг он, не поворачивая головы, коротко бросил: Темнеет, — констатировал он глухо, глядя на полоску неба между вершинами, стремительно менявшую цвет с сизого на свинцовый. — Температура падает. Шанс теплового следа снижается, видимость — тоже. — Шевелись. Замёрзнешь. Голос был низким, без эмоций, как команда автомату. И в этой чужой, ледяной интонации она с ужасом и облегчением узнала то самое, русское, жёсткое «р». Свой. Пусть чёрт знает кто, но свой. И это пока было единственной нитью к реальности в этом кошмаре.

— Н-надо... идти, — прошептала она, и её зубы выстукивали дробь. — Они нас найдут...

— Не сейчас, — отрезал он, не глядя. Его голос был хриплым от ледяной воды, но таким же бесстрастным. — У них сейчас другая головная боль. — Он кивнул в сторону леса, откуда доносились приглушённые, отдалённые выстрелы. — Наши дерутся. У нас есть время. — Он снял с разгрузки маленький, завёрнутый в водонепроницаемый пакет компас. — Точка «Дельта» в трёх километрах вниз по течению. Пойдём по берегу. Будем двигаться — согреемся.

Он заметил её скрещенные руки, её попытку спрятаться. В его серых, холодных глазах не мелькнуло ни насмешки, ни интереса. Только плоское, почти безразличное понимание.

— Я там уже всё видел, — произнёс он глухо, голос был хриплым от ледяной воды. — Нет смысла. Вставай. Идём.

Его слова ударили, как пощёчина. Не грубостью, а своей абсолютной, обесценивающей констатацией. Не «не стесняйся», а «твоя стыдливость сейчас не имеет никакого оперативного значения». «Всё видел»… В голове пронеслись обрывки воспоминаний: его железная хватка, падение, бешено бьющееся о её спину сердце, всплеск воды. Конечно, видел. И не только это. Видел её панику, её слёзы, её абсолютную беспомощность. И теперь видел её жалкие попытки сохранить хоть крупицу достоинства перед лицом человека, для которого она была всего лишь объектом, осложняющим миссию.

Стыд сменился новой волной холода — уже внутреннего. Он был прав. В этом промокшем аду, где через пять минут снова могли начать стрелять, её мокрая блузка и смущение не стоили ровно ничего. Он не мужчина, а функция. Спасательная функция в камуфляже.

Она разжала скрещенные руки, чувствуя, как под его бесстрастным взглядом кожа вновь покрывается мурашками — теперь от унижения и осознания. Её пальцы, почти не гнущиеся от холода, упёрлись в скользкую гальку. Она попыталась встать. Ноги подкосились.

Он поднялся и протянул ей руку, чтобы помочь встать. Рука была крупной, с сухими мозолями на ладони и ссадинами на костяшках. Она колебалась секунду, потом взяла. Его хватка была твёрдой, уверенной, почти грубой. Он не тянул — он просто дал опору, и она встала на подгибающиеся ноги.

И в этот момент, когда её ледяные пальцы коснулись его тёплой, шершавой кожи, между ними пробежала искра.

Не метафорическая. Почти физическая. Ток осознания. Он, всегда контролирующий каждое движение, на миг замедлился. Его взгляд, наконец, оторвался от леса и встретился с её взглядом. В серых, обычно холодных и отстранённых глазах снайпера мелькнуло что-то другое. Удивление? Миг той самой человеческой слабости, которую он так тщательно из себя вытравливал? Он смотрел на её бледное, перепачканное грязью и следами слёз лицо, на огромные глаза, в которых теперь плавали не только страх, но и невероятное, дикое облегчение. Она была жива. Он её спас. Не как задание, не как «гуманитарный груз». Он закрыл её собой от пуль и прыгнул с обрыва, потому что другого выбора для неё не было.

Анна тоже почувствовала это. Его рука была не просто сильной. Она была... живой. Источником тепла в ледяном оцепенении. В его взгляде, обычно непроницаемом, она увидела ту же усталость, ту же боль, что носила в себе. Он не был роботом. Он был таким же измотанным, раненым человеком, запертым в броне долга и дисциплины.