В его тоне не было вопроса, это был план. Чёткий, как боевая задача. И от этой старомодной, почти рыцарской прямоты у неё ёкнуло сердце. Но тут же, следом, поднялся другой, старый и знакомый ужас.

— А… а что с твоей работой, Кирилл? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучал страх. Настоящий, глубокий, животный. — Ты снова уедешь. Там… там стреляют. Я… — её голос дрогнул, и она снова отступила на шаг, будто пытаясь отодвинуть от себя саму возможность этой боли, — я не хочу получить похоронку вместо письма. Я не переживу этого. Я не могу. Я боюсь потерять тебя, только что найдя. Боюсь этой пустоты, которая была целый год. Она чуть не убила меня в тишине. Я не смогу… я не переживу, если ты снова исчезнешь в этом своём мире, из которого нет возврата.

Она произнесла это шёпотом, и в её глазах стояли не слёзы, а тень той самой пустоты, о которой он говорил Шерхану на вышке. Страх не за себя, а за него. Страх будущего, в котором он мог стать воспоминанием, вырезанным из чёрного гранита. Это был её главный, невысказанный до конца ужас. Не то, что он солдат. А то, что солдата можно потерять навсегда.

Это был главный, самый страшный вопрос. И он его ждал.

Он тяжело вздохнул, его пальцы сжали её плечи чуть крепче.

— Дай время, — попросил он, и в этом была не слабость, а тяжесть выбора. — Это не просто работа. Это моя жизнь. Всё, что я умею. Всё, чем я стал. И бросить это в один день… Мне нужно подать рапорт. Пройти комиссию. Осознать, кем я буду без всего этого. Это трудно. Очень.

— Трудно?! — в её глазах блеснули обида и страх. Она попыталась вырваться, но он не отпустил. — Кирилл, там пули! Ты можешь просто не вернуться! А я должна буду ждать и гадать? Я же говорила тебе — не хочу «коробочку» в памяти! Хочу тебя живого! Здесь!

Её голос поднялся, в нём звенели слёзы. Она била кулачками ему в грудь, отчаянно, беспомощно.

Он не останавливал её, приняв этот удар, как принял бы её боль. Потом поймал её запястья, мягко, но неумолимо прижал её ладони к своей груди, где бешено стучало сердце.

— Тише, — сказал он, и его голос стал низким, успокаивающим, как тёплое одеяло. — Слушай. Я не собираюсь умирать. Теперь у меня есть ради чего возвращаться. Понимаешь? Ты — моя главная точка возврата. Моя единственная необходимая координата.

Он отпустил одну её руку и провёл пальцами по её мокрой от слёз щеке.

— Но я не могу щёлкнуть пальцами и перестать быть тем, кто я есть. Мне нужен переход. План. Тактика. Как в любой операции. Дай мне эту операцию спланировать и провести. Для нас. Чтобы не сломаться.

Она смотрела на него, и гнев постепенно таял, сменяясь мучительным пониманием. Она видела в его глазах не отказ, а борьбу. Борьбу между долгом, который был его плотью и кровью, и любовью, которая оказалась сильнее.

— Сколько времени? — прошептала она, уже не сопротивляясь.

— Не знаю. Месяц? Два? Пока решу с Волковым и Громовым. Пока найду себя в «гражданке». — Он притянул её ближе, обнял, прижал её голову к своему плечу. — Но я даю тебе слово. Солдатское. Я не исчезну. Буду здесь. Буду звонить. Приезжать. Учиться жить заново. С тобой.

Она обняла его в ответ, вцепившись в его пуховик, и просто стояла так, слушая стук его сердца. Его слова были не сладкими обещаниями, а суровой правдой. Но эта правда была честной. И в ней была надежда.

— Ладно, — выдохнула она ему в грудь. — План так план. Но я часть этой операции. В курсе всех изменений. Понял, солдат?

Впервые за весь вечер на его лице появилась настоящая, широкая, немного неуклюжая улыбка. Он откинул голову и тихо рассмеялся — низким, грудным смехом, который она слышала всего пару раз в самых страшных моментах.

— Понял, доктор, — сказал он, целуя её в макушку. — Доклад о каждом шаге будет на твоё рассмотрение. А теперь идём внутрь, замёрзнешь.

И, взяв её за руку, он повёл её с веранды обратно в свет и тепло, где их ждало будущее, которое они только что, шаг за шагом, начали отвоёвывать у прошлого. Вместе.

Шумный ужин постепенно стих. Настя, зевая, объявила:

— Так, народ, на абордаж! Батя, вы в гостевой на раскладушке, всё уже готово. Игорь — диван в гостиной твой. Кирилл… у нас есть кабинет с кушеткой, нормально?

— Нормально, — коротко кивнул Кирилл.

— А я с тобой, Насть, — сказала Аня, чувствуя на себе его тяжёлый взгляд. Она понимала, что не готова к большему, да и при товарищах... неловко. — Как в старые добрые.

— Ура, девичник! — флегматично прокричал Шерхан, уже таская в гостиную дополнительные подушки. — А мы с Батёй ещё посидим. Футбол ночной есть. Да и поговорить надо.

Комнаты поглотили своих обитателей. За стеной в гостиной зазвучал приглушённый голос комментатора, позвякивали бутылки. Батя и Шерхан остались на своём последнем «совещании» — тихом, мужском, под скрип кожаного дивана и вспышки телетрансляции.

Кирилл оказался в маленькой, строгой комнате-кабинете. Кушетка была жёсткой, как армейская койка. Он лёг, уставившись в потолок. В голове, как на складе НЗ, раскладывались по полочкам факты, планы, угрозы. «Рапорт. Комиссия. Гражданская специальность. Охрана? Инструктор? Скучно. Смертельно скучно. Но… Анна». Этот довод перевешивал все остальные. Но привыкнуть к мысли, что завтра не нужно проверять периметр, чистить оружие и ждать приказа, было мучительно. Он чувствовал себя обезоруженным. Уязвимым. И от этого не по-себе.

Он встал, беззвучно вышел в тёмный коридор. Холодный воздух тянуло из щели под балконной дверью. Он толкнул её и вышел. Мороз обжёг лёгкие. Достав пачку сигарет (последнюю, купленную на вокзале в порыве какого-то смутного гражданского ритуала), он закурил впервые за много месяцев. Дым, горький и знакомый, смешался с морозной свежестью. Он смотрел на редкие звёзды, прокручивая в голове будущий разговор с Громовым.

И не услышал, как открылась балконная дверь. Не почувствовал приближения. Только когда тонкие руки обвили его со спины, а щека прижалась к его лопатке, он вздрогнул всем телом, как от касания провода под напряжением.

Как?! — пронеслось в голове с ледяным ужасом профессионала. Он не заметил её. Совсем. Его радар, всегда сканирующий пространство, оказался полностью отключён. Заслонён её присутствием.

Он медленно развернулся в её объятиях. В тусклом свете из окна гостиной было видно её лицо — бледное, серьёзное, с огромными глазами.

— Что не спишь? — спросил он хрипло, сбрасывая пепел за перила и заслоняя её телом от ветра.

— Не могу, — просто сказала она. — Всё крутится в голове. И… я знала, что ты здесь.

Он смотрел на неё, на эту хрупкую девушку в слишком большой пижаме Насти, которая сумела подобраться к нему бесшумней любого диверсанта. Не потому что она умела, а потому что он разрешал ей быть невидимой для своей защиты. Потому что она уже была внутри его периметра.

Он обнял её, прижал к себе, почувствовав, как она вся дрожит от холода.

— Замёрзнешь совсем, — пробормотал он. Потом, после паузы, принял решение. — Пойдём.

Он ввёл её обратно в тёплый коридор и, не спрашивая, повёл к двери своей комнаты. На пороге остановился, повернулся к ней, держа её за плечи.

— Только спать, — сказал он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был серьёзным, почти суровым. — Не бойся. Я не трону. Честное слово.

Она кивнула, доверяя этому слову больше, чем любым клятвам.

В комнате было тесно. Он уложил её у стены на узкой кушетке, а сам лёг с краю, повернувшись к ней на бок. Потом осторожно, как берут в руки взрывоопасную мину, обнял её, притянул к себе, чтобы она лежала, уткнувшись лицом в его грудь. Его тело было тёплым, твёрдым и неподвижным, как скала.

— Спи, — прошептал он ей в волосы.

Сначала она лежала напряжённо. Потом, под ритм его ровного дыхания и стук сердца, которое она слышала у самого уха, её тело начало расслабляться. Его запах — мыло, мороз, дым — смешивался с её дыханием. Это был запах дома. Запах безопасности.