Его руки обвили её, прижали так крепко, что кости слегка заныли, и он поцеловал её уже по-другому. Это был не поцелуй, а поглощение. Глубокое, медленное, жаждущее. Он втягивал в себя её дыхание, её тихий стон, вкус её губ, как утопающий — глоток воздуха. Это был голод не тела, а души, слишком долго сидевшей на хлебе и воде одиночества.

Одеяло сползло на пол бесшумным облаком. Она оказалась у него на коленях, лицом к лицу. Его губы путешествовали по её лицу — веки, виски, линия скулы — с благоговейной неторопливостью картографа, наносящего на карту сокровище. Его руки под её пижамной блузкой были тёплыми и твёрдыми, но пальцы дрожали. Эта едва уловимая дрожь выдавала больше, чем любая страсть — она выдавала благоговейный страх и абсолютную новизну этого для него.

— Кирилл… — выдохнула она его имя, когда его неуверенные пальцы пытались справиться с маленькой пуговицей у её горла.

— Скажи «стоп», — прохрипел он, его лоб прижался к её лбу, дыхание стало горячим и прерывистым. — Одно слово. И я остановлюсь. В любой момент.

В ответ она сама отвела его дрожащие руки и расстегнула пуговицы сама, позволив ткани соскользнуть с плеч. Взгляд её был прямым, твёрдым, разрешающим. И когда он, затаив дыхание, прикоснулся губами к её обнажённому плечу, она почувствовала, как по её коже побежали мурашки — не от холода, а от осознания: он никогда этого не делал. Не позволял себе такой нежности.

Шероховатые подушечки пальцев провели по её ребру, заставив её вздрогнуть и прижаться ближе.

Он медленно уложил её на спину, не прерывая поцелуя. Его вес лёг на неё осторожно. Другая его рука продолжала своё путешествие. Ладонь скользнула по животу, заставив мышцы живота приятно напрячься, и поднялась к груди. Он накрыл её своей широкой ладонью, позволив груди заполнить пространство. Потом большой палец начал медленные, гипнотические круги вокруг уже затвердевшего соска.

Она закинула голову назад, издав тихий, сдавленный звук. Он перенёс свои поцелуи на её шею — нежные, с лёгкими прикусываниями. Она прижала бёдра к его ноге, ища трения. Он отозвался низким, одобрительным гулом в груди.

Она закинула голову назад, издав тихий, сдавленный звук. Он воспользовался этим, чтобы перенести свои поцелуи на её шею — нежные, с лёгкими прикусываниями, которые заставляли её вздрагивать и прижимать бёдра к его ноге, ища трения. Он отозвался низким, одобрительным гулом в груди и подвинулся, чтобы дать ей нужный контакт.

Его пижамные штаны и её шорты оказались ненужным барьером. Они расстались с ними в тишине, серией неторопливых, взаимных движений. Никакой неловкости, только предвкушение.

Когда наконец они оказались кожей к коже, он на мгновение замер над ней, просто глядя. Его взгляд был тяжёлым, тёплым, полным немого изумления. Потом он снова опустился на неё, и на этот раз их тела соприкоснулись полностью — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. Тепло от его кожи было почти обжигающим.

Он не вошёл в неё сразу. Вместо этого он начал с медленных, томных движений бёдер, скользя между её ног, создавая восхитительное, сладкое трение именно там, где ей этого больше всего хотелось. Его губы в это время не покидали её: они целовали её плечо, ключицу, спускались к груди. Он взял её сосок в рот — нежно, но с ощутимым давлением, заставив её выгнуться и вскрикнуть в приглушённую подушку.

— Кирилл… пожалуйста… — взмолилась она, уже не в силах выносить это сладкое, медленное истязание.

— Проси, как следует, — прошептал он ей на грудь, его дыхание обжигало влажную кожу.

— Хочу тебя. Сейчас.

Его улыбка была слышна в темноте — тёплая, довольная. Он приподнялся, направил себя и вошёл. Медленно, неотвратимо, заполняя её до самых глубин. Оба замерли на секунду, привыкая к ощущению полного слияния. Он опустил голову, его лоб прижался к её виску.

— Боже… Анна… — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты…

Он не договорил. Слова кончились. Началось движение.

Он не торопился. Каждый толчок был глубоким, размеренным, выверенным. Он смотрел в её глаза, читая в них каждую эмоцию, и подстраивал ритм под её дыхание, под тихие стоны, вырывавшиеся у неё из груди. Его руки были везде — то ласкали её бёдра, то ягодицы, притягивая её ещё ближе, то скользили по спине, то поднимались, чтобы его пальцы снова могли поиграть с её грудью.

Она отвечала ему полной мерой — ноги обвили его талию, руки впились в напряжённые мышцы его спины, губы искали его рот, шею, плечо. Она целовала его, кусала, дышала им. Это был танец, в котором они вели и одновременно.

Нарастание было не взрывным, а глубоким, раскатистым, как далёкий гром. Оно подкрадывалось изнутри, с каждым толчком, с каждым поцелуем, с каждой лаской. Она почувствовала его первая — спазмы внизу живота, нарастающий, неумолимый жар. Её тело напряглось, ноги сжали его сильнее, и она закричала — тихо, сдавленно, зарывшись лицом в его шею.

Её кульминация стала его триггером. Он издал низкий, хриплый рык, его движения стали резче, глубже, ещё два, три мощных толчка — и он погрузился в неё до конца, замер, весь дрожа от напряжения, и из его груди вырвался долгий, сокрушённый стон наслаждения.

Он рухнул на неё, но тут же перекатился на бок, не разрывая их связи, притянув её к себе. Их дыхание, тяжёлое и горячее, смешалось. Он не отпускал её, продолжая ласкать — теперь уже просто: тёплые, медленные поглаживания по спине, по бёдрам, лёгкие поцелуи в волосы.

Она прижимаясь к его груди, слушая, как бешеный ритм его сердца постепенно замедляется, сливаясь с её собственным. В комнате пахло кожей, ночной прохладой и тихим, абсолютным миром. Их мир.

Его разбудил не звонок будильника, а вибрация специального, шифрованного телефона, лежавшего под подушкой. Резкий, неумолимый трезвон, разрезающий тишину предрассветных сумерек.

Кирилл проснулся мгновенно, будто и не спал. Мышечная память сработала раньше сознания. В одно движение он был на ногах, с трубкой у уха, спиной к кровати, чтобы звук не коснулся её сна.

— Слушаю. Голос в трубке был сжатым, лишённым эмоций, но Кирилл уловил в нём ту самую ноту, от которой мышцы спины сами собой свело в твёрдый корсет. «Срочный сбор. База «Восход». Час на подготовку. Уровень «Пурга»».

Уровень «Пурга». Полное радиомолчание. Чёрный ящик. Даже состав группы узнаешь уже на месте. Если узнаешь.

— Понял. На связи. Он бросил взгляд через плечо. Аня спала, повернувшись на тот бок, где только что лежал он. Её рука была вытянута на его пустое место, пальцы слегка сжаты, будто всё ещё держали его во сне. Её дыхание было глубоким, безмятежным. После вчерашней ночи — после той тихой битвы и капитуляции, после всех слов и молчаливых обещаний — она спала так, как не спала, наверное, годами.

Разбудить? Объяснить? Сердце рванулось к горлу, тупым тяжелым ударом. На это не было времени. Да и что он мог сказать? Все слова казались предательством. «Меня снова зовут в ад, а я только что нашёл рай»? «Я клялся тебе своим словом, а теперь нарушаю его приказом»?

Он стоял, зажатый в тиски между долгом, вросшим в кости за двадцать лет службы, и новым, хрупким, но несгибаемым долгом — перед ней. Перед её доверием, которое она вручила ему в темноте, сказав «попробуй». Он впервые в жизни не хотел подчиняться. Хотел разбить телефон о стену, лечь назад и просто дышать в такт её дыханию.

Но приказ был приказом. А он всё ещё был солдатом.

Он быстро, бесшумно оделся, двигаясь как тень. Взял свой чёрный рюкзак, всегда собранный на такой случай. На кухне нашёл на столе блокнот Насти с милыми цветочками на обложке. Отрывал листок, и бумага звенела в тишине как выстрел. Ручка замерла на секунду.

Что написать? «Уехал по работе» — звучало как пошлая ложь для случайной связи. «Вызвали. Вернусь» — было слишком коротко и жестоко по отношению к той исповедальной ночи. «Прости» — это было бы самым честным и самым непростительным.