— Прости... — прошептала она в его плечо.

— Не за что, — так же тихо ответил он. — Выживание. Чистая физика.

— Как тебя зовут? — неожиданно для себя спросила она. — Настоящее имя. Я не могу всё время думать о тебе как о «Кроте».

Он взглянул на нее, и в его глазах что-то дрогнуло. Долгая пауза.

— Кирилл, — наконец сказал он, словно выдавая государственную тайну.

— Кирилл, — повторила она, и имя зазвучало в каменных стенах как-то по-домашнему, нелепо в этой обстановке.

— Я Анна.

— Знаю, — коротко бросил он. — Слышал, как другая звала тебя.

Он сидел, чувствуя, как её дрожь понемногу утихает, сменяясь глубоким, усталым расслаблением. Его собственная дрожь усиливалась. Чтобы отвлечься, он заговорил, нарушая своё же правило молчания:

— Точка «Дельта»... есть шанс, что группа Бати прорвётся и вызовет помощь. Надо продержаться до темноты и двигаться.

— Я смогу, — тихо, но твёрдо сказала она в ткань его мокрой футболки. — С тобой... я смогу.

Он ничего не ответил. Только его плечо, к которому она прижалась, на мгновение словно напряглось, а потом так же медленно расслабилось. Его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак, а затем разжалась. Он позволил ей оставаться там, в этом коконе из общего тепла и тишины, нарушаемой только каплями воды с их одежды и далёким шумом леса.

В этом ледяном аду пещеры они открыли простую истину: иногда единственным источником тепла в мире может стать другой человек. И этот обмен — не слабость, а самая древняя и могущественная форма союза против всего мира.

Позже он встал, подошёл к входу, осторожно выглянул. Лес был тих. Он вернулся и сел, на этот раз ближе, спиной к той же стене, что и она. Не вплотную, но достаточно, чтобы чувствовать исходящее от него тепло.

— Они вернутся с собаками, — тихо сказал он, глядя в пустоту. — Нам нужно будет двигаться с наступлением темноты. До точки «Дельта» — ещё километров семь по сложной местности. Ты выдержишь?

— Выбора-то нет, — попыталась она пошутить, но голос дрогнул.

— Нет, — согласился он сухо. Потом, после паузы, добавил: — Но ты сильная. Для горожанина.

— Это комплимент?

— Констатация факта. Большинство на твоём месте уже бы в истерике были или от холода умерли.

Она почувствовала странную, ничем не обоснованную гордость.

— А ты... ты всегда такой? — рискнула она.

— Какой?

— Холодный. Как камень. Будто тебя ничего не трогает.

Он повернул голову, и их взгляды встретились в полутьме. В его серых глазах плескалось что-то тяжёлое и глубокое.

— Трогает, — тихо сказал он. Так тихо, что она еле расслышала. — Просто я научился это не показывать. На войне чувства — роскошь. Смертельная роскошь.

В его словах была такая гора непрожитой боли, что у Анны сжалось сердце. Она не думала. Её рука сама потянулась и легко, почти невесомо, коснулась его руки, лежавшей на колене. Он вздрогнул, но не отдернул.

— Сегодня... ты её позволил, — прошептала она. — Сегодня это спасло мне жизнь.

Он смотрел на её тонкие пальцы на своей шершавой коже. Потом медленно, будто против своей воли, перевернул ладонь и накрыл её руку своей. Его ладонь была горячей, грубой, настоящей.

— Сегодня... было исключение, — пробормотал он, и его голос потерял стальную твердость, стал глухим, с хрипотцой.

Они сидели так, молча, сгущающемся мраке пещеры. Снаружи пели птицы, возвращаясь к жизни после ухода вертолёта. Внутри росло другое тепло — не от химической грелки, а от этого простого, немого контакта. От признания имён в темноте. От понимания, что по ту сторону брони и уставов бьются два сердца, напуганных, уставших, но живых.

Кирилл первым нарушил заклинание. Он снял свою руку, словно обжёгшись.

— Отдыхай. Час, не больше. Потом двигаемся.

Он притянул ее к себе в объятия, а сам прислонился головой к стене и закрыл глаза, демонстрируя, что разговор окончен. Но его дыхание было не таким ровным, как раньше.

Кирилл проснулся от ледяного озноба во всём теле и обжигающего тепла в одном-единственном месте. Сознание включилось с щелчком взведённого курка. Она. Её голова лежала у него на груди, щекой прижавшись прямо к сердцу. Её дыхание — тёплое, ровное — обжигало кожу над самой грудиной. Её рука была заброшена через его торс, ладонь бессильно раскрыта у его бока.

Ночь и холод стёрли последние границы. Их одежда сохла на камне. На ней — только бюстгальтер. И теперь он чувствовал всё: не просто вес её тела, а мягкое, полное доверия давление её груди на свои рёбра, шелковистость кожи её спины под его ладонью (он, чёрт возьми, всё так же обнимал её во сне), тонкую талию, которую его пальцы почти обхватывали.

Он сидел, не дыша, превратившись в мраморное надгробие самому себе. Он пытался не думать. Но мысли бились, как птицы в стекло: Сердце. Она слышит, как оно бьётся. Слишком громко. Она проснётся. Она всё поймёт. А его тело, преданное и неподконтрольное, уже всё поняло без всяких мыслей. Оно отозвалось на её наготу дикой, первобытной волной, от которой в висках застучало, а в низу живота сковало всё стальным напряжением. И это было хуже любого боя — эта тихая, унизительная паника мужчины, пойманного на слабости собственной плоти. Сдержись, — прошипело у него внутри. Она не для этого.

С нечеловеческим усилием воли он начал движение. Не чтобы высвободиться — чтобы спасти ситуацию. Он медленно, сантиметр за сантиметром, поднял руку, которой обнимал её, и коснулся её волос. Не как любовник, а как... как человек, пытающийся разбудить самое дорогое, не испугав. Его пальцы, грубые и неловкие, погрузились в пряди. — Ань, — его голос был похож на скрип ржавых петель, сорванный до шёпота. — Пора.

Она что-то пробормотала во сне и прижалась к нему сильнее, ищущим тепла движением. От этого движения у него свело живот. Он зажмурился, собирая всю свою волю в кулак, чувствуя, как по лицу разливается предательский жар. Смущение, глупое, подростковое, жгло ему уши.

Осторожно, но уже более настойчиво, он приподнял её голову со своей груди.

Её глаза открылись. Сонные, затуманенные, совершенно непонимающие. Она смотрела на него сквозь дремотную пелену, медленно соображая, где она, кто он и почему он так странно на неё смотрит — не как солдат, а как человек, застигнутый врасплох. Она ещё не до конца вернулась в реальность, где она — почти обнажённая женщина, а он — мужчина, который это видит и чувствует. Она просто потянулась, и её тело под тонкой тканью бюстгальтера выгнулось в естественном, невинном движении, и он не смог отвести взгляд — а потом рванул глаза в сторону, словно его поймали на краже.

— Что? — прошептала она хрипло, её голос был густым от сна. Она даже не попыталась прикрыться, не поняла причину его напряжённости, его резких движений. Для неё в эту секунду он был просто тем самым спасителем в камуфляже, а не мужчиной, который провёл ночь с полуобнажённой женщиной в обнимку и теперь с трудом собирал себя по кускам.

Эта её невинность, это полное отсутствие кокетства или осознания своей женской силы, добило его окончательно. Ему стало ещё стыднее. Он взял её почти сухую блузку и, глядя куда-то в пространство над её плечом, начал помогать ей одеваться. Его пальцы были неуклюжими, он торопился.

— Одевайся. Холодно, — пробормотал он, и это прозвучало как оправдание перед самим собой.

Она покорно просунула руки в рукава, всё ещё сонно моргая. Когда он застёгивал пуговицы, его костяшки раз за разком касались её кожи над бюстгальтером, и он чувствовал, как с каждым прикосновением его собственное тело отвечает тихим, предательским гулом. А она лишь смотрела на его сконцентрированное, слегка осунувшееся лицо, думая, наверное, о том, какой он серьёзный и сосредоточенный на задаче. Она не видела в его действиях мужчины. Она видела солдата. И эта пропасть между тем, что он чувствовал, и тем, что она понимала, была невыносима.