Ровно в час он был у поликлиники, держа в руках термос с домашним куриным супом от Насти и аккуратно упакованные бутерброды. В лифте на первом этаже к нему присоединились двое молодых людей в дорогих куртках. Один, с нарочито небрежной стрижкой и самодовольным выражением лица, что-то с жаром рассказывал приятелю:

— …Да она просто дурочка, Артём. Вредничает, понимаешь? Показать характер хочет. Я же ей всё предлагал: и квартиру, и машину… А она — в какую-то дыру волонтёром! Ну, ладно, наигралась. Теперь вернулась, работы тут копеечные. Я просто дал ей время одуматься. Сейчас опять подкачу — она сама на шею кинется. Надо просто цену набить, показать, что я без неё — огонь. Вот увидишь, скоро сама звонить будет.

Кирилл стоял, уставившись в двери лифта, но каждое слово врезалось в сознание, как пуля. Дурочка. Вредничает. Волонтёром.

Лифт остановился на третьем этаже. Молодые люди вышли. Кирилл, с ледяным спокойствием, последовал за ними. Они шли по коридору, явно направляясь к кабинетам терапевтов. У двери с табличкой «Соколова А.В.» они остановились.

— Ну, погнали, встряхнём нашу буку, — сказал тот самый парень, бывший, и без стука толкнул дверь.

Аня сидела за столом, заполняя карты. Увидев входящих, она сначала улыбнулась, ожидая Кирилла, но улыбка мгновенно сползла с её лица, сменившись шоком и раздражением.

— Максим? Ты что здесь делаешь? Я же просила тебя не приходить.

— Что, родная, гостей встречать не рада? — Максим развалился на стуле перед её столом, его друг остался у двери. — Я же по-доброму. Соскучился. Думал, уже опомнилась после своих… приключений.

В этот момент в дверном проёме возникла высокая, поджарая фигура в чёрном пуховике. Кирилл вошёл бесшумно, как тень. В его руках был пакет с едой.

Аня взглянула на него, и в её глазах читалось смятение и мольба.

— А это кто? — Максим оценивающе оглядел Кирилла с ног до головы. Парень из его мира — дорогой, гладкий. Кирилл же был другим — тихим, но с невидимой силой, исходящей от каждого мускула.

— Парень, — коротко сказала Аня.

— Парень? — Артём усмехнулся. — Интересно. Не из тех ли парней, которых ты в своей «командировке» нахваталась? Ага, понятно. Вот почему ты туда рванула? Понтов набраться? Или конкретно за таким «парнем»? Он что, там тебя с палаткой охранял?

Кирилл поставил пакет на стол рядом с Аней. Его движения были медленными и чёткими. Он повернулся к Максим. В кабинете стало тихо и очень холодно.

— Выйди, — сказал Кирилл. Голос был негромким, но таким плоским и лишённым эмоций, что у приятеля Максима у двери невольно отодвинулся.

— Что? Ты мне что, сказал? — Максим фальшиво рассмеялся, но в его глазах мелькнула неуверенность. — Ты знаешь, кто я? Ты вообще в курсе, что ты тут…

— Выйди. — Повторил Кирилл, и в этот раз в голосе появилась сталь. Он сделал полшага вперёд. Всё его существо излучало такую концентрацию готовой к взрыву силы, что Максим инстинктивно отпрянул на стуле.

И в этот момент Аня вскочила и обняла Кирилла сзади, прижавшись к его спине.

— Кирилл, не надо. Пожалуйста. Он не стоит этого. Пусть уходит.

Кирилл замер. Но она почувствовала, как он под её руками странно, почти неуловимо дёрнулся и слегка замер. Не от гнева. Будто от внезапной боли.

Максим, видя, что «парень» слушается девушку, набрался наглости.

— Ну да, слушай свою… девушку. Умница. Знает, что ко мне лучше не лезть. — Он поднялся. — Аня, я ещё позвоню. Подумай хорошенько. Выбирай между… этим и нормальной жизнью.

Они вышли, громко хлопнув дверью.

Как только дверь закрылась, Аня отпустила Кирилла и тут же обошла его, заглядывая в лицо.

— Что с тобой? Ты дёрнулся. Тебе больно?

— Ничего. Фигня. Просто неловко двинулся, — он отвернулся, пытаясь взять пакет. — Ешь, пока не остыло.

— Кирилл Семёнов, — сказала она твёрдо, как доктор. — Ты мне сейчас правду скажешь. Про ранение. Какое оно было на самом деле?

— Лёгкое. Царапина, — он упрямо смотрел в окно.

— Покажи.

— Не стоит.

— Покажи мне! — в её голосе прозвучала не истерика, а сила, перед которой он не смог устоять. Она взяла его за руку. — Все на обеде в столовой. Пойдём в комнату персонала.

Он, протестуя одним лишь молчанием, позволил ей отвести себя в соседнюю маленькую комнатку с кушеткой и шкафчиками. Она закрыла дверь на ключ.

— Снимай пуховик и свитер.

Он вздохнул, поняв, что отступать некуда. Медленно, скрипя зубами от неловкой боли, он снял верхнюю одежду. Потом — футболку.

Аня ахнула.

На его левом боку, от нижних рёбер и почти до бедра, тянулся свежий, страшноватый шрам. Кожа вокруг была красноватой, воспалённой, в нескольких местах виднелись следы недавно снятых швов и синяки. Рана явно не была «царапиной». Это было серьёзное, глубокое повреждение, которое заживало, но ещё не зажило.

— Боже мой… — прошептала она, её пальцы в ужасе повисли в воздухе, боясь прикоснуться. — Это… это пуля?

— Осколок. Рикошет, — коротко пояснил он, глядя в стену. — Говорил же — лёгкое. Не в органы.

— Лёгкое?! — её глаза наполнились слезами гнева и боли за него. — Ты и с этим… ходил? Встречал меня? В машину садился?!

Она резко развернулась, порылась в шкафу и достала стерильный перевязочный пакет, бинты, антисептик. Её движения стали точными, профессиональными.

— Садись.

Он послушно сел на край кушетки. Она встала перед ним на колени, и её лицо оказалось на уровне его раны. Она обработала воспалённые края антисептиком, её прикосновения были такими нежными, что он вздрогнул.

— Больно? — она мгновенно замерла.

— Нет, — солгал он.

Она продолжила, накладывая свежую стерильную салфетку. Её пальцы, тёплые и уверенные, скользили по его коже, закрепляя бинт. Она работала молча, сосредоточенно, но слёзы катились по её щекам и падали ему на колени. Каждое её движение было наполнено такой концентрацией любви и заботы, какой он никогда не знал. Это был не медицинский уход. Это был ритуал. Она не просто перевязывала рану — она запечатывала своей заботой ту боль и риск, которые он принимал как должное.

Закончив, она не убрала руки. Прижалась лбом к его здоровому боку, ниже ребер, и обняла его, осторожно, чтобы не задеть бинт.

— Больше никогда, — прошептала она в его кожу. — Слышишь? Больше никогда так не рискуй. Ты теперь не просто солдат. Ты мой солдат. И я требую, чтобы ты был цел.

Он опустил голову, его губы коснулись её макушки. Его большая рука легла на её затылок.

— Обещаю, — прошептал он. И в этот раз это было не солдатское слово, а клятва мужчины, которая значила неизмеримо больше. Он обещал ей быть целым. Ради неё.

А потом она подняла лицо, и её взгляд встретился с его — тёмным, горящим, лишённым теперь всякой сдержанности. Он наклонился, и их губы слились в жарком поцелуе, в котором было всё: и страх только что пережитой опасности, и яростная благодарность за то, что он жив, и жажда доказать, что он здесь, её, настоящий. Она отвечала ему с той же силой, пальцы вцепились в его волосы, а другая рука всё так же лежала на его груди, чувствуя, как под её ладонью учащённо бьётся сердце.

Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, её пальцы снова заскользили по его торсу, теперь уже медленно, почти исследующее — касаясь свежей перевязки, которую она только что наложила, обводя контуры мышц, будто запоминая каждую черту этого тела, которое он обещал беречь. Касание было одновременно нежным и властным — как напоминание: он принадлежит ей, и она не отпустит.

Он притянул её снова, но она мягко удержала его, приложив ладонь к его груди прямо над раной.

— Тихо, — её голос звучал хрипло от страсти, но в нём слышалась и твёрдая забота. — Сначала нужно, чтобы зажило. Договорились?

Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и снова прижал её ко груди, теперь уже осторожно, чувствуя под повязкой её заботу — и обещание, что всё только начинается.