— Это не вопрос службы, — не отступал Волков. Его тон сменился с обычного на командный, железный. — Это вопрос боеспособности. Личная вовлечённость — угроза для группы. И для неё самой. Так что, как старший, приказываю: доложи, что там. Как есть.

Наступила долгая, тягостная пауза. Анна почти перестала дышать.

— Не… любить, — наконец выдавил Кирилл. Слово прозвучало чужим, надтреснутым. — Потому что не умею. Не… приспособлен для этого. Всё, что умею — это воевать. Обеспечивать. Прикрывать. Чувства… они здесь лишние. Они мешают. Она… она должна уехать. И забыть. Это будет правильно.

— Да ты её любишь, упрямый чурбан! — не выдержал Шерхан. — Это же по тебе как по писаному видно! Ты ради неё пол-операции похерил, из-за неё чуть сам не подох, ты на неё смотришь как…

— Хватит! — резко, почти срываясь, оборвал его Кирилл. Голос его на секунду дрогнул, выдав ту самую боль, которую он так яростно отрицал. — Какая разница? Даже если так… что я могу ей дать? Тишину? Провалы в памяти? Ночные кошмары? Она заслуживает… солнца. Спокойствия. Того парня в галстуке, о котором говорила. Не меня.

Анна больше не могла слушать. Её лицо было мокрым от слёз, которых она даже не ощущала. — Лиза, — прошептала она, с трудом выталкивая из себя слова. — Увези меня. Сейчас же. Пожалуйста.

Лиза, бледная и потрясённая, кивнула и резко развернула коляску, увозя подругу прочь от ели, от голосов, от этого приговора, вынесенного с такой солдатской, беспощадной честностью.

На следующее утро за ними прислали машину. Анна, молчаливая и собранная, отказалась от официальных проводов. Они уехали на рассвете, пока база ещё спала. Она не оглянулась ни разу. В самолёте, глядя в иллюминатор на проплывающие внизу облака, она думала не о горах, не о страхе, не о спасении. Она думала о его голосе, сказавшем «не умею». И о своей собственной, новой, страшной силе — силе уйти, не прощаясь, оставив позади и войну, и того, кто так и не научился в ней жить.

База погрузилась в рутину после шторма. «Муллу» под усиленным конвоем отправили «наверх», отчёты были сданы, операция «Тишина» официально считалась успешно завершённой с нестандартным, но ценным результатом. Группе «Гром» объявили неделю отдыха и переформирования.

Кирилл находился на стрельбище. Монотонный грохот выстрелов, запах пороха, отдача приклада в плечо — всё это было лекарством. Механическим, действенным. Он загонял себя до седьмого пота, пока мышцы не начинали гореть, а сознание не становилось чистым, пустым экраном. Только цель, мушка, спуск.

Именно там его нашел Шерхан. Не с обычной ухмылкой, а с нехарактерно серьёзным, даже осторожным выражением лица. – Крот. Командир вызывает. Кирилл, не отрываясь от прицела, выдавил ещё одну очередь, аккуратно положив все пули в «девятку». – По какому вопросу? – По поводу наших… гуманитарных грузов. Их сегодня утром отправили домой. Самолёт в семь ноль-ноль.

Щелчок затвора прозвучал особенно громко. Кирилл медленно опустил автомат, поставил его на стойку. Он не обернулся. – И? – И ничего. Улетели. Девчонка твоя… Анна… даже в штаб не зашла, документы через медчасть отправили. Молча. Батя хотел тебя предупредить, но ты тут… – Шерхан махнул рукой в сторону мишеней.

Кирилл кивнул. Коротко, деловито. Снял защитные наушники. В ушах стояла не тишина, а высокий, пронзительный звон. – Понял. Свободен? – Да ты… – Шерхан хотел что-то добавить, но, взглянув на его профиль, замерший и непроницаемый, как базальтовая глыба, лишь вздохнул. – Свободен. Командир ждёт позже.

Кирилл прошёл мимо него, шаг его был ровным, не сбившимся ни на йоту. Он отправился в казарму, сдал оружие в арсенал, прошёл в свой угол. Всё делал по инструкции, по протоколу. Разобрал и почистил «Вихрь», хотя он и так сиял. Перебрал и уложил всё снаряжение. Каждое движение было выверенным, лишённым суеты.

Только когда он лёг на койку, запрокинув руки за голову, и уставился в потолок, его тело наконец настигло. Не эмоции — они были загнаны куда-то глубоко, в заблокированный отсек. Физическая реакция. Холодная, тяжёлая волна разлилась из центра грудины, сдавила рёбра, сделала вдох коротким и поверхностным. Пустота. Не та удобная, рабочая пустота оператора, а другая — гулкая, бессмысленная.

Он вспомнил её слова: «Я выйду замуж. За нормального человека… И буду стараться забыть». Она не просто сказала. Она сделала. Уехала, не оглянувшись. Самый правильный, самый умный её поступок.

Он закрыл глаза, но не чтобы спать. Чтобы увидеть. Её лицо в свете коптилки в избе. Её губы, шепчущие ему на ухо. Её смелые, яростные глаза, бросающие ему вызов. И последнее, что он ей сказал при всех: «Не умею».

Теперь он лежал в этой пустоте, и единственное, что в ней было — это странное, новое знание. Знание того, что где-то там, далеко, существует точка, в которой есть она. И он знает её точные координаты в своей памяти. Навсегда. Но пути к ней нет. Он сам его разрушил, засыпал камнями и минировал, как опасный проход. Потому что путь к ней вёл через ту территорию, на которой он был абсолютно беспомощен — территорию тишины после боя, спокойного утра, простых слов и той самой «нормальности», которой он боялся как засады.

Он не чувствовал боли. Он чувствовал… точность. Жестокую, неумолимую точность своего решения. Она спасена. Она уезжает. Она будет жить. Его миссия выполнена. Всё чисто.

Снаружи прозвучала команда на вечернюю поверку. Он встал, поправил камуфляж, вышел в строй. Его лицо было привычной каменной маской. Голос чётко отзывался на перекличку. Никто, глядя на него, не догадался бы, что внутри только что захлопнулась тяжёлая, бронированная дверь. И за ней осталось единственное, что когда-либо было хрупким и настоящим.

Год спустя

Город Оренбург встретил зиму сурово, но без злобы. Снег лёг плотным, утрамбованным одеялом, приглушая звуки. Воздух был колючим и чистым, пахнущим морозом и дымом из труб. Старые двухэтажки в центре и безликие многоэтажки на окраинах — всё это было её миром теперь. Миром, который вращался вокруг районной поликлиники на улице Советской.

Год — это много. За год можно пройти курс реабилитации. Вернуться на работу. Научиться спать, не просыпаясь от каждого шороха за стеной. Начать улыбаться пациентам так, будто твоя собственная душа не разбита вдребезги. За год можно даже сходить на пару свиданий. С Владимиром, коллегой-терапевтом, который говорил о диагностике язвы с таким же пылом, как о планах на отпуск. С Денисом, приятным парнем из спортклуба, чьи разговоры крутились вокруг протеина и курса биткоина. Она сидела напротив них, кивала, улыбалась и чувствовала себя стеклянным колпаком, через который до неё доносились лишь приглушённые, бессмысленные звуки.

Жизнь вошла в колею. Белый халат, пахнущий стиркой и слабым антисептиком. Скрежет шариковой ручки по бумаге. Тепло детской ладошки в её руке во время осмотра. Сплетни в курилке, планы на новогодний корпоратив. Всё было так, как он и предсказывал. Правильно. Спокойно.

И абсолютно, до тошноты пусто.

Особенно эта пустота обрушивалась в местах вроде гипермаркета «Континент» на выезде из города. Она стояла перед бесконечным стеллажом с крупами, пытаясь выбрать гречку. Просто гречку. Яркий, режущий глаза свет люминесцентных ламп, бездушная поп-музыка из динамиков, гул десятков голосов, визг детских кабриолетов, стук колёс тележек. Слишком много всего. Её мир после гор «Карандара» стал очень тихим и очень маленьким — квартира, работа, маршрутка. А здесь всё обрушивалось на неё лавиной, заставляя сердце биться чаще, а пальцы сжимать ручку тележки до побеления костяшек. Она смотрела на пакеты: «Ядрица», «Продел», «Зелёная», «Быстрого приготовления». Простой выбор превращался в неразрешимую задачу. Какую он ел? — пронеслось в голове предательской мыслью. Она с силой тряхнула головой, схватила первый попавшийся пакет и двинулась к кассе, чувствуя, как её лоб покрывается испариной.