– Ну конечно. Кто бы сомневался, – раздался рядом язвительный голос Шерхана. – Герой дня несёт свою принцессу.

Кирилл проигнорировал его. Он уже нёс Анну по бетонной полосе. Батя шёл рядом, бросая на него короткие, оценивающие взгляды.

Десантник мягко, но настойчиво потянул Лизу за собой, следуя за уходящей группой. Она шла, почти не чувствуя ног, спотыкаясь о стыки плит. Сквозь слёзы и шум в ушах ей мерещилось не асфальт, а тёмная вода и чья-то спина, рассекающая течение. И тот же голос, приглушённый грохотом, отдающий команды. Теперь он нёс Анну. Значит, всё действительно кончилось. Это осознание, наконец, разжало тиски страха в её груди, и она позволила себе тихо, беспомощно рыдать на ходу, пока их не ввели под яркие, безжалостные лампы медпункта.

В приёмной их уже ждал дежурный фельдшер. Увидев Лизу, он сразу мягко, но уверенно взял её под руку, отводя в сторону от входа. – Всё, милая, ты в безопасности. Сейчас всё будет хорошо, – его профессиональный, спокойный тон был лучшим успокоительным.

Через мгновение в медпункт вошёл Кирилл с Анной на руках. Капитан Михалыч, встретивший их, кивнул на свободную койку. – Кладём, раздеваем, осматриваем. Вы, боец, можете идти. – Подожду, — тихо, но твёрдо сказал Кирилл, аккуратно укладывая Анну на койку. Он поправил подушку под её головой, его пальцы на секунду задержались на её спутанных волосах. Потом отошёл к стене, прислонился и скрестил руки на груди.

Из-за ширмы, куда увели Лизу, доносились приглушённые всхлипы и ровный, успокаивающий голос фельдшера. Кирилл, стоя у стены, слушал этот звук. Его лицо не выражало ничего, но взгляд, скользнувший в сторону ширмы, был быстрым и оценивающим. Он убедился, что и со второй всё под контролем. Только тогда его плечи под грузом снаряжения едва заметно опустились — на микрон, на величину, заметную лишь ему самому. Выдох. Всё. Задание закрыто.

В коридоре, за дверью, Батя и Шерхан ждали, куря самокрутки. – Ну что, Батенька, — начал Шерхан, выпуская кольцо дыма. — Миссия провалена с треском. «Мулла» жив-здоров и теперь точно знает, что на него охотятся. Отряд «призраков» себя обнаружил на весь район. И всё из-за двух кисок, которые гулять пошли не туда. Красота. – Не «кисок», — поправил Волков сухо. — Гражданских волонтёров. И миссия не провалена. Она… изменилась. Главная задача на данный момент выполнена: гражданские изъяты из зоны конфликта живыми. Более того. – Он достал планшет, открыл карту. – Пока мы их вытаскивали, разведка перехватила переговоры. Боевики в ярости. Они теперь уверены, что эти девушки – шпионки или важные персоны. Они собираются прочесать все окрестные деревни. Включая ту, откуда девушки пришли.

Шерхан присвистнул. – Вот это поворот. Значит, мирняк под ударом. – Именно. Командование уже отдало приказ. – Волков ткнул пальцем в точку на карте. – Деревню «Надежда», где был их лагерь, эвакуируют. Срочно. Уже выслана колонна с силами прикрытия. Вывозят всех: наших медиков, местных, кто захочет. Боевики придут на пустое место.

– Ну хоть что-то, — Шерхан потушил окурок. — А что с нами? Нас за провал, ясное дело, по шапке надают? – Нас, — Волков посмотрел в сторону закрытой двери медпункта, — пока держат здесь. Ждут допроса девушек и полного отчёта. А потом… посмотрим. Возможно, дадут второй шанс на «Муллу». Теперь он знает, что его ищут, но и мы знаем, что он знает. Игра меняется.

– Главное, чтоб Крот в эту игру снова играть захотел, — кивнул Шерхан в сторону двери. — А то гляжу, у него тут новые… э… «интересы» появились.

Батя ничего не ответил. Он тоже смотрел на дверь. Он видел, как Крот нёс её. Видел эту мгновенную, инстинктивную реакцию в вертолёте. Война и долг — это одно. А вот то, что пробивает броню молчаливого снайпера — это совсем другое. И с этим «другим» предстояло разобраться.

Внутри палаты Михалыч закончил осмотр. – У девушки сильное истощение, переохлаждение, стресс. Растяжение связок голеностопа. Спит – и пусть спит, это лучшее лекарство. Капельницу поставлю. Ты, боец, свободен. Она до утра не проснётся.

Кирилл кивнул, но не ушёл. Он простоял у стены ещё несколько минут, глядя на спящее лицо Анны, на ровное движение её груди под одеялом, на капельницу, которую уже устанавливала медсестра. Потом развернулся и вышел, тихо прикрыв дверь.

В коридоре его ждали двое. – Ну что, ледокол, идешь с нами? — спросил Шерхан. — Или тут дежурить будешь? – Иду, — коротко бросил Кирилл, но его взгляд на секунду вернулся к закрытой двери. — Отчитываться надо.

Они пошли по ночной базе к штабному бараку — три фигуры в потрёпанном камуфляже, молчаливые, уставшие, но не сломленные. За их спинами оставался не только проваленный выстрел, но и две спасённые жизни, эвакуируемая деревня и тихая, тёплая фигура в больничной палате, которая, сама того не зная, уже перевернула чей-то внутренний мир.

Утро пришло без цвета — лишь свинцовый свет размыл черноту за окном. Воздух был холодным и колючим, пахнул промозглой землей, соляркой и чем-то едким — то ли химией, то ли гарью. База просыпалась со скрипом: где-то рокотал генератор, вдалеке цокали затворы на стрельбище. Размеренный, жёсткий ритм дня, нарушить который мог только приказ сверху.

Кирилл проснулся первым, как всегда, в 05:30. Без звука, без лишних движений — просто открыл глаза в темноте, и сознание тут же прояснилось, будто его никогда и не покидало. Он уже совершил свой утренний ритуал: пятьдесят отжиманий на холодном бетонном полу, ледяное умывание из тазика, безжалостная проверка и чистка оружия. Автомат разбирался и собирался с закрытыми глазами, руки помнили каждую выпуклость, каждый вырез. Шерхан храпел на соседней койке, зарывшись лицом в подушку. Батя сидел на своей кровати, методично, с каким-то медитативным упорством чистил ботинки. Его лицо в предрассветных сумерках было подобно выветренной скале — непроницаемым и вечным.

В семь утра, точно по расписанию, резко и настойчиво зазвонил полевой телефон у двери. Дежурный рявкнул в трубку лаконичное: «Группа «Гром». Явиться в штаб к 08:00. Для дачи показаний».

Они позавтракали той же кашей, теперь уже холодной и застывшей жирной плёнкой, в гробовой, давящей тишине. Настроение было тяжёлым, как влажный брезент. Отчёт в штабе для таких, как они, редко бывал формальностью. Это могло закончиться чем угодно: от сухого выговора в личное дело до немедленного отзыва с операции и расформирования группы. Каждая ложка каши отдавалась комом в горле.

Вышли. Утро окончательно вступило в свои права, но солнце не грело, а лишь освещало унылую картину: серые бараки, ржавые емкости, утоптанную землю. Дорога к штабу вела по тому же маршруту — мимо медпункта. И вот, когда они уже почти поравнялись с крыльцом, деревянная дверь с лёгким скрипом распахнулась.

На пороге стояла Анна.

Она выглядела иначе, словно сбросившая с себя не только грязь, но и панику. Чистая, в нелепо просторной камуфляжной форме, закатанной по рукавам и штанинам, она казалась хрупкой, но не сломленной. Её каштановые волосы, ещё влажные, были туго стянуты в хвост, открывая строгий овал лица. Синяки под глазами и бледность выдавали усталость, но взгляд был ясным, твёрдым, почти вызывающим. Она увидела их, замерла на секунду, сделав глубокий, будто перед прыжком, вдох, и шагнула вперёд.

– Кирилл! — её голос, чистый и звонкий, прозвучал неестественно громко в утренней тишине, заставив пару солдат на плацу замедлить шаг и с любопытством обернуться.

Крот замер на месте, будто наткнулся на невидимый, но непреодолимый барьер. Все его мышцы мгновенно пришли в тонус, хотя внешне он лишь слегка выпрямился. Батя и Шерхан тоже остановились, обменявшись быстрыми, говорящими взглядами. Шерхан едва заметно подмигнул Бати, уголок его рта пополз вверх в ехидной усмешке.

Анна подошла ближе, слегка прихрамывая на забинтованную лодыжку. Она смотрела прямо на Кирилла, будто остальных двоих просто не существовало.