– Можно поговорить? Минуту. — Не просьба, а заявление.

Кирилл кивнул, коротко и резко, словно отдавая самому себе команду. Он сделал шаг в сторону, отходя от группы к голой, побеленной стене здания. Шерхан фыркнул, но Батя взял его под локоть и потянул за собой, своим весом и авторитетом.

– Пойдём, дадим людям поговорить. Встретимся у крыльца штаба. Через пять минут.

Они ушли, не оглядываясь. Анна нервно переминалась с ноги на ногу, обхватив себя руками — в утреннем воздухе было по-настоящему прохладно, и тонкая ткань камуфляжа не спасала.

– Меня утром… допрашивали, — начала она, наконец отведя взгляд и уставившись куда-то в район его груди, где на бронежилете (он не снял его даже для штаба) виднелись свежие царапины. — Офицер какой-то, не здешний. Из контрразведки, наверное. Взгляд… колючий. Спрашивал обо всём. Как мы оказались там, что именно видели, кто нас вытащил, как выглядели…

Кирилл слушал, не двигаясь, его лицо было привычной каменной маской. Но внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Каждое её слово сейчас весило больше, чем полная выкладка. От этого зависело их будущее. Его будущее.

– И? — спросил он нейтрально, голосом без единой колебательной волны.

Она подняла на него глаза, и в её серо-голубых, сегодня таких ясных глазах он увидел не растерянность или страх, а твёрдую, холодную, осознанную решимость. Решимость солдата, идущего в атаку.

– Я… я сказала, что мы просто заблудились. Что нас схватили какие-то вооружённые люди, мы не понимали, кто они. Потом началась стрельба, взрывы, дым… мы побежали. Я упала, ударилась головой, почти ничего не помню. Потом нас нашли ваши солдаты и доставили сюда. — Она сделала паузу, её голос стал тише, но каждое слово отчеканивала с железной чёткостью. — Я не описала никого. Не сказала про… про пещеру. Про водопад. Про то, как ты… — она запнулась, — как нас вывозили. Я сказала, что была в глубоком шоке, контужена, соображала с трудом. Что помню только камуфляж, шум и то, что нас несли. Больше ничего.

Она выдохнула, как будто сбросила с плеч тяжёлый камень, который таскала всё утро. Она солгала. Осознанно, детально, в ущерб формальной «правде», но в пользу его и его товарищей. Она их прикрыла, хотя сама только что вышла из-под давящего, испытующего взгляда контрразведчика.

Кирилл смотрел на неё. Его ледяная маска дала первую, почти невидимую трещину. В уголках его губ дрогнуло что-то — не улыбка, нет. Скорее, едва уловимое смещение напряжения, странная, непривычная мягкость. Его взгляд, всегда сканирующий, оценивающий угрозу, на секунду замер, изучая её лицо с новым, непонятным ему самому интересом.

– Зачем? — спросил он, и в его обычно глухом голосе прозвучало неподдельное, почти ребячье удивление. — Тебя могли заставить говорить. Давить. Требовать детали.

– Потому что вы спасли нам жизнь, — ответила она просто, как будто это было единственно возможным и самым очевидным в мире выводом. Её глаза не дрогнули. — А Лиза… — её голос всё же дрогнул, став тише, — Лиза вчера вечером немного пришла в себя. Она в ужасе. Но я ей тоже сказала: мы ничего не помним и не знаем. Для её же безопасности. И для… для вашей. — Она перевела дух. — Я не знаю, кто вы и что вы там делали на самом деле, но… вы рискуете. Каждый день. И я не хочу быть причиной ещё больших проблем для вас. Не хочу, чтобы из-за наших глупых фотографий…

Она не договорила, снова закусив губу. Молчание повисло между ними, густое, насыщенное чем-то новым и хрупким. Это была уже не просто благодарность спасённой жертвы. Это было доверие. Немой союз. Она, сама того до конца не понимая, вступила в их опасную, двойную игру и интуитивно приняла её правила.

– Спасибо, — наконец произнёс Кирилл. Это простое слово далось ему тяжело, оно вырвалось хрипло и непривычно, будто ржавый клапан. – Это… было умно. И правильно.

– А вы? — спросила она, и в её глазах, только что таких твёрдых, мелькнула тень живой, человеческой тревоги. — Вас не будут наказывать? Из-за того, что… из-за нас…

– Не твоя забота, — быстро, почти резко отрезал он, снова натягивая на себя шкуру «Крота», оперативника, для которого эмоции — слабость. — Наше дело. Ты сделала, что могла. Больше не лезь. Теперь отдыхай, лечи ногу. Скоро вас отправят домой. Забудь это место.

Он уже развернулся, сделав пол-оборота, чтобы уйти, но её голос снова остановил его, на этот раз более тихий, но цепкий:

– Кирилл… Подожди. Я хотела сказать… ещё раз. Спасибо. За всё. За то, что не бросил. Даже когда я была… полной обузой и кричала тебе в ухо.

Он остановился, не оборачиваясь. Спина его, широкая и напряжённая под тканью, была обращена к ней, как стена.

– Ты не обуза, — сказал он так тихо, что слова почти унесло утренним ветерком. — Ты… выжила. Это главное. — И он пошёл, не оглядываясь, длинными, быстрыми, неумолимыми шагами по направлению к квадратному, уродливому зданию штаба, оставив её стоять на холодном бетоне крыльца с щемящим, странным ощущением — будто внутри одновременно стало и теплее, и пустее.

Кирилл подошёл к ожидавшим его у крыльца штаба Бати и Шерхану. Их лица были напряжёнными.

– Она ничего не сказала, — отчеканил он без предисловий, смотря прямо перед собой. — Скрыла всё. Сказала, что была в шоке, контужена, деталей не помнит.

– Ну и отлично! — Шерхан выдохнул с преувеличенным облегчением. — Значит, штрафовать будут только за провал задания, а не за разглашение гостайны. Уже полегчало.

Батя покачал головой, его лицо оставалось мрачным, как предгрозовое небо.

– Не в этом главная проблема, Игорь. Ты мыслишь тактически, а нужно — стратегически. Да, мы действовали по приказу «Базы» на спасение гражданских. Формально – молодцы, гуманитарная миссия выполнена. Но есть нюансы. — Он понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Задание «Тишина» было засекречено на уровне «Омега». Наше присутствие в этом районе официально не афишировалось. Мы здесь – призраки, слух, миф для местных. А теперь эти «призраки» устроили ночную перестрелку с применением тяжёлого вооружения, убили местного полевого командира (пусть и последнюю мразь), и нас видели, с нами контактировали двое гражданских лиц, которые сейчас находятся на нашей же, официальной, базе. Даже если они молчат как партизаны, сам факт нашего существования и нашей активности в этом квадрате – уже компрометация высшей пробы. Всю многонедельную, точечную операцию по «Мулле» теперь можно смело закрывать в трубу. Он либо уже ушёл в глубокое подполье, либо усилил охрану вдесятеро, и взять его теперь будет в разы сложнее. И теперь командование будет искать, на кого списать сорванную уникальную операцию. И мы, группа «Гром», — идеальные кандидаты. Удобные, малочисленные и… заменяемые.

Шерхан присвистнул, наконец осознав всю глубину пропасти под ногами. Его бравада мгновенно испарилась.

– То есть нас могут… списать? Не за провал, а за то, что светимся, как ёлочная гирлянда?

– Именно, — Волков тяжело, с хрипом вздохнул, и в этом вздохе была усталость не от одного дня, а от многих лет такой работы. — Могут списать всё на «непредвиденные обстоятельства, потребовавшие гуманитарного вмешательства» и дать второй шанс, но уже под колпаком. А могут просто отозвать, тихо расформировать группу, разбросать нас по разным гарнизонам, где мы будем гнить на штабных должностях, и забыть, как неудачный, дорогой эксперимент. Всё будет зависеть от того, какую картину нарисуют в верхах. Насколько ценным сочтут нас, как инструмент, и насколько непоправимым – ущерб от нашей «компрометации».

Кирилл молча слушал, сжимая и разжимая кулаки. Каждый сустав отдавался тупой болью — отзвук вчерашнего боя. Всё, что он как профессионал ненавидел больше всего — неконтролируемые факторы, публичность, хаос, — всё это обрушилось на них лавиной из-за одной случайной встречи в лесу. Из-за розовой футболки, мелькнувшей в прицеле.

– Её показания… её ложь… это может помочь? — спросил он неожиданно тихо, глядя не на Батю, а куда-то в сторону медпункта. — Если она будет настаивать на своей версии, если её подруга подтвердит… что никаких «спецназовцев» они не видели, что их вывезли просто «армейцы», «военная полиция»… Это снимет с нас конкретику. Превратит из скомпрометированной «Группы Гром» в абстрактную «военную силу».