Именно в таком состоянии застал его Шерхан в тот вечер, когда небо, наконец, прояснилось после долгих дождей, сменив их на колючий, пронизывающий холод. Они должны были сменить друг друга на наблюдательном посту на старой водонапорной башне — самом высоком и самом унылом месте их сектора. Поднимаясь по скрипучей лестнице, Шерхан уже знал, что застанет Кирилла не за прибором наблюдения, а в его привычной, застывшей позе у перил. Так и вышло.

Дождь давно закончился, сменившись ледяной, пронизывающей до костей сыростью. Они стояли на крыше заброшенной водонапорной башни, превращённой в импровизированный НП. Внизу, в чёрном провале долины, мерцали редкие, одинокие огни — чья-то далёкая, мирная жизнь. Шерхан, прислонившись к ржавым перилам, докуривал вторую самокрутку подряд, наблюдая за неподвижной фигурой Крота. Тот стоял, уставившись в темноту, как будто пытался разглядеть в ней что-то конкретное за много километров.

— Ну что, монумент скорби, опять на посту? — начал Шерхан, но голос его, обычно едкий, звучал без привычной колкости. — Год почти. Хватит киснуть. Сказал бы слово — я б тебя в увольнительную выцарапал. Махнул бы в ее город, глянул одним глазком, как там твоя...

— Я не знаю, где она живет. Не спрашивал. И не хочу знать, — голос Кирилла звучал глухо, но уверенно. Он не оборачивался. — Так будет лучше.

— А то что? Больно? — Шерхан подошёл ближе, упёрся локтями рядом. — А по-моему, давно пора. Ты же не деревянный, в конце концов. Вижу же я — скуёшь. Днём — робот, ночью — как на иголках. Батя тоже видит. Все видят.

Кирилл молчал, но его молчание было густым, тяжёлым, как эта ночная мгла. В нём не было отказа от разговора. Была невозможность найти слова.

— Ладно, — Шерхан вздохнул, сплёвывая окурок вниз. — Давай по-другому. Ты же не дурак. Что с тобой происходит? Конкретно.

Долгая пауза. Потом, сквозь стиснутые зубы, прорвалось:

— Не знаю.

— Бред. Ты всегда всё знаешь. Дистанцию, скорость ветра, расположение противника. А тут — «не знаю»?

— Это не ветер измерить! — Кирилл резко обернулся. В тусклом свете рации его глаза горели странным, лихорадочным блеском. В них не было привычного льда. Была сбитая с толку, дикая ярость, направленная внутрь себя. — Это... как рана, которая не заживает. Ты её обработал, зашил, а она ноет. Постоянно. И ничего не помогает. Ни работа, ни усталость, ни даже... — он запнулся, — даже когда всё тихо. Особенно когда тихо.

Шерхан слушал, не перебивая.

— И что, по-твоему, это? — спросил он наконец тихо.

— Слабость, — тут же, автоматически, выпалил Кирилл. — Дефект. Помеха.

— Слабость, — передразнил его Шерхан беззлобно. — Ага. А если это не слабость, а наоборот, то самое дерьмо, из-за которого мы, нормальные мужики, женимся, детей заводим и терпим все эти бытовые кошмары? Если это оно и есть, просто у тебя в гипертрофированном, уродливом, армейском виде?

Кирилл смотрел на него, будто тот говорил на непонятном языке.

— Какое «оно»?

— Да как тебе объяснить, ледник... Любовь, что ли! — выдохнул Шерхан, разводя руками. — Чувство! Ты же не железный. Ты её вытащил, спас, она тебе доверилась, ты за неё... ну, извини, но по уши. Это и есть оно. Просто ты не знаешь, как с этим жить. Потому что тебя не учили. Тебя учили стрелять и выживать. А любить — нет.

Слово повисло в воздухе, грубое, неподъёмное, не вписывающееся в их реальность. Кирилл моргнул, будто его ослепили.

— Любовь... — он произнёс это слово с неловкостью, как ребёнок, пробующий на вкус незнакомую еду. — Это не... это не по уставу. Это непротокол.

— Вот именно! — почти закричал Шерхан от внезапного прозрения. — В том-то и дело! Ты пытаешься применить к этому свои солдатские алгоритмы, а они не работают! Потому что это — хаос. Неуправляемый фактор. Ты же их ненавидишь.

Кирилл опустил голову, сжав виски ладонями.

— И что мне с этим делать? — его голос сорвался на шёпот, в нём впервые зазвучала не ярость, а полная, беспомощная растерянность. — Я.. я не знаю, что это такое. Знаю только, что мне... плохо. Без неё. Как будто... как будто часть разгрузки потерял. И холодно. Постоянно. И я ничего не могу сделать. Не могу вычеркнуть. Не могу забыть. Не могу... перестать ждать, хотя знаю, что ждать нечего.

Это было самое страшное признание. Признание в поражении. Не перед врагом, а перед чем-то внутри себя, с чем его железная воля не могла совладать.

Шерхан смотрел на него, и на его лице не осталось ни тени насмешки. Было странное, почти братское сочувствие.

— А ты уверен, что ждать нечего? — спросил он очень тихо. — Ты же ей не дал выбора тогда. Сам всё решил за неё. Мол, я тебе не гожусь, иди к своему «нормальному». А если она... если она тебя не отпустила?

Кирилл резко поднял голову. В его глазах мелькнула вспышка чего-то дикого — надежды, страха, паники.

— Нельзя, — прохрипел он. — Ей там... там лучше. Спокойно. Без этого. Без меня.

— Решай сам, брат, — Шерхан тяжело вздохнул и похлопал его по плечу. — Сиди тут, мёрзни со своим «нельзя». Только помни: война когда-нибудь кончается. И тогда остаёшься наедине с тем, что от неё осталось. С пустотой. Или с тем, за кого ты готов был в огонь лезть. Выбирай. Но выбирай сам, а не прячься за «уставами» и «правильностью». Солдатское счастье — оно тоже имеет право на существование. Даже такое... кривое, как у тебя.

Он развернулся и пошёл вниз по скрипучей лестнице, оставив Кирилла одного на крыше — с ветром, с темнотой и с этой новой, чудовищной и прекрасной возможностью, что он, может быть, не ошибался в самом главном. Что она, та самая «случайность», могла быть его единственной, неправильной, но настоящей целью.

Последняя стычка была нелепой, почти бытовой. Патруль наткнулся на группу мародёров, грабивших заброшенный склад. Один из них, испуганный и неопытный, выстрелил навскидку из обреза. Пуля, рикошетя от металлической балки, чиркнула Кирилла по левому боку, содрав кожу и мышцы. Ранение было лёгким, но грязным и болезненным. Главное — оно было глупым. От такой нелепости даже у Бати дрогнула бровь.

В медпункте, пока врач обрабатывал рваные края раны, Кирилл стиснул зубы, но не от боли. От досады. Его, снайпера-призрака, подстрелил какой-то пьяный ворюга. Это казалось знаком. Окончательной точкой. Его концентрация дала сбой. А сбой в их деле — первый шаг к гибели. Может, Шерхан прав? Может, эти мысли, это постоянное, фоновое сожаление — уже угроза не только ему, но и всей группе?

Через неделю их вызвали в штаб. Полковник Громов, глядя на свежий лаконичный отчёт и медицинское заключение, покачал головой.

— «Гром» — инструмент тонкой работы. А инструмент с трещиной отправляют в ремонт или на переплавку, — его взгляд тяжёлым грузом лег на Кирилла. — Вы оба. Все трое. Выдыхаете. Вижу. Похоже, последняя операция, с доктором, оставила не только тактические последствия.

Он отложил папку.

— Приказ. Восстановительный отпуск. Два месяца. Полное отключение от всех каналов связи, кроме экстренного. Вы едете домой. К родным. Если родных нет — найдите, где вас накормят щами и не будут спрашивать, сколько ты убил. Вам нужно вспомнить, ради чего вы всё это делаете. Или найти новый ответ на этот вопрос. Вопросы?

Шерхан сразу расцвёл.

— Так точно, товарищ полковник! Я знаю куда! Ко мне! В Оренбург! У меня там сестрёнка, Настя, живёт одна в родительской квартире, пока они на юге. Просторно, банька во дворе частного дома… самое то! — Он уже мысленно видел шашлыки и парилку.

Все взгляды перешли на Кирилла. Он стоял, глядя в стену за спиной полковника. Оренбург. Просто географическое название. Город в степи. Никаких триггеров, никаких воспоминаний. Идеальное место, чтобы попытаться наконец переплавить себя заново, избавившись от трещины. Или… чтобы понять, что трещина эта — не повреждение, а часть новой конструкции.

— Согласен, — тихо, но чётко сказал он.