Он лежал, не шевелясь, прислушиваясь к тому, как её дыхание становится глубже и ровнее. Его мысли, ещё недавно метавшиеся, успокоились. Перед ним была не абстрактная «гражданская жизнь», а конкретная, тёплая, заснувшая на его груди девушка. Её спокойный сон был для него важнее любых рапортов.

Он закрыл глаза. Впервые за долгие годы не контролируя каждую тень и каждый звук снаружи. Потому что всё, что было ему нужно для выживания и покоя, уже было здесь, в его объятиях. И этот новый, непривычный вид миссии — миссии быть её защитой, её тихой гаванью — казался самым важным делом в его жизни. С этим чувством он и погрузился в глубокий, безмятежный сон, которого не знал со времён детства.

Кирилл проснулся от тишины. Не от звука, а от её отсутствия — привычный фоновый гул базы, ночные вызовы, треск рации — всё это растворилось в глубокой, бархатной тишине спальни в доме Насти. И в этой тишине он осознал её.

Он лежал на спине, а она — на боку, отвернувшись, прижавшись спиной к его груди. Его рука была закинута под её голову, ладонь лежала на подушке, почти касаясь её шеи. Другая — на её талии, поверх футболки. Ткань была тонкой, и под ней он чувствовал каждый изгиб её тела, каждый подъём и падение ребер в такт дыханию.

Он не шевелился. Дышал так же ровно, притворяясь спящим, боясь разрушить этот хрупкий момент. Но тело его уже просыпалось, реагировало. Тепло от её кожи просачивалось сквозь ткань, наполняя ладонь медленным, пульсирующим жаром. Его бёдра непроизвольно придвинулись ближе, и он почувствовал мягкость её ягодиц у себя в паху. В животе закрутилось знакомое, тяжёлое напряжение.

Он закрыл глаза, пытаясь взять контроль. Но её запах — сонный, тёплый, смесь шампуня и чистой кожи — витал на подушке, обволакивая его. Он медленно, с величайшей осторожностью повернул голову и коснулся губами её плеча, там, где сползла бретелька футболки. Кожа была невероятно мягкой, почти бархатной. Он задержал губы на ней, просто дыша.

Анна вздохнула во сне и слегка перевернулась, теперь уже почти на спину. Его рука, обвив её талию, опустилась ниже и теперь лежала на её животе. Он ощутил, как под его пальцами едва заметно дрогнули мышцы.

Это была последняя капля. Контроль треснул.

Он не целовал её губы сразу. Сначала он коснулся основания её шеи, в том чувствительном месте, где бьётся пульс. Потом провёл губами по линии челюсти к виску. Движения были медленными, влажными, исследующими. Его рука на её животе тоже пришла в движение — большой палец прочертил дугу под грудью, едва касаясь нижней кривой через ткань.

Она зашевелилась, её дыхание участилось. Но она не открыла глаза, будто всё ещё балансируя на грани сна. Её рука нашла его руку на своём животе и накрыла её, пальцы вплелись в его пальцы, прижимая ладонь крепче к себе. Разрешение. Приглашение.

Только тогда он поднялся на локоть, навис над ней и, наконец, коснулся её губ. Сначала просто прикрыл их своими, давая им согреться. Потом язык — не просил входа, а просто провёл по линии смыкания её губ, влажно, нежно. Она приоткрыла рот на вдохе, и он вошёл.

Поцелуй стал глубже, но оставался медленным, почти ленивым. Утро, тишина, тёплая постель — всё располагало к неторопливому исследованию. Он пробовал её вкус, вёл кончиком языка по её нёбу, заставляя её вздрагивать. Её руки поднялись, запутались в его волосах, коротких и колючих.

Его рука, наконец, скользнула под футболку. Шероховатые ладони прошли по её ребрам, по плоскости живота, остановились под грудью. Он замер, давая ей привыкнуть к его прикосновению на голой коже. Она выдохнула в его рот тихий стон и выгнулась навстречу его ладони. Это движение, это доверие, с которым она отдавалась ему, заставило его сердце сжаться. Он оторвался от её губ, опустил голову.

Его взгляд, тяжёлый и тёмный, на миг встретился с её глазами, полными стыдливого ожидания и полной отдачи. Не отрывая этого взгляда, он наклонился ниже. Его губы обошли преграду из ткани. Он отстранил край футболки и прикоснулся ртом прямо к её коже — к нежной, горячей выпуклости груди.

Он не целовал. Он принял. Всей чувствительной поверхностью губ, шероховатой от щетины и нежности. Он почувствовал под ними её учащённое сердцебиение, тепло, исходящее из самой глубины. И твёрдый, отзывчивый сосок, который тут же откликнулся на это прямое, лишённое преград прикосновение. Он коснулся его кончиком языка — медленно, вопросительно, — и почувствовал, как она вся вздрогнула, а её пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а прижимая сильнее.

Дыхание его стало горячим и прерывистым на её коже. Он смочил тёплый, напряжённый бугорок, обвёл его, ощущая каждой клеткой, как она отзывается на него — живая, реальная, его. Ткань футболки теперь была просто лишним барьером, отодвинутым в сторону. Между ними оставалась только эта первозданная, жадная близость.

Но тут с грохотом захлопнулась дверь в соседней комнате, и раздался голос Насти:

— Кофе будет через пять! Кто живой — вылезайте!

Они замерли. Их дыхание, горячее и прерывистое, было единственным звуком в комнате. Он медленно отстранился, опустил её футболку, скрывая её тело от своего взгляда и от мира. Его лоб прижался к её виску. Он дышал тяжело, в его глазах бушевала буря из желания и досады.

— Нам нужно остановиться, — прошептал он, голос хриплый от возбуждения.

— Знаю, — она ответила так же тихо, её пальцы всё ещё в его волосах. — Но я не хочу.

— Я тоже. Но… не здесь. Не сейчас.

Он откатился на спину, закрыв глаза, пытаясь унять дрожь в руках и тяжесть внизу живота. Воздух в комнате казался густым, насыщенным невысказанными словами и неутолённым желанием.

Она перевернулась к нему, положила голову ему на грудь. Под её щекой его сердце билось часто и громко.

— Значит, будет потом? — спросила она, и в её голосе была не неуверенность, а тихая, твёрдая надежда.

Он обнял её, прижал к себе крепко, поцеловал в макушку.

— Будет, — сказал он, и это прозвучало как клятва, высеченная в камне. — Я обещаю.

Он отвёз её к поликлинике на её же машине. Припарковался, чётко вписавшись в разметку. Она уже собиралась выйти, когда его рука мягко, но неотвратимо задержала её за подбородок.

«В час обед?» — спросил он, и в его голосе не было места для других вариантов. Она кивнула.

«Жди», — сказал он, и это звучало не как просьба, а как обещание. Она улыбнулась — неярко, но так, что у него внутри что-то дрогнуло. Он сидел и смотрел, пока её фигура не растворилась в дверях, и только тогда тронулся с места.

Вернувшись домой застал такую картину:

Батя невозмутимо хлебал куриный бульон, который сварила Настя, а Шерхан, зелёный от похмелья, уткнулся лицом в стол.

— О, наш ромео вернулся! — Шерхан поднял голову, прищурившись. — Ну что, проводил? Где кольцо-то? Когда свадьба-то? Я уже шафером записываюсь!

Кирилл, игнорируя его, сел рядом с Батёй.

— Как она? — тихо спросил Волков, отодвигая ему тарелку с бульоном.

— В порядке. Отвёз на работу, — Кирилл взял ложку. — Днём опять поеду.

— Опа! Уже и график посещений установил! — не унимался Шерхан. — Слушай, а ты ей в штатском-то как? «Любимый, я к тебе в обеденный перерыв, с салатиком»?

Кирилл медленно повернул к нему голову. Взгляд был спокойным, но Шерхан невольно притих.

— Она волновалась насчёт моей работы, — сказал Кирилл, обращаясь больше к Бате. — Спрашивала, как я буду… уходить.

Батя кивнул, понимающе.

— И что сказал?

— Что нужно время. Что подам рапорт.

В кухне воцарилась тишина. Даже Шерхан перестал гримасничать. Все понимали вес этих слов.

— Громов не отпустит с первого раза, — констатировал Батя.

— Знаю. Буду давить. Искать компромисс. Инструктором, может. Но… не в поле.

— Правильное решение, — Волков отпил чаю. — Для такого решения нужна веская причина. Она у тебя есть.

Кирилл лишь кивнул.