— Анна, — голос Волкова был глухим, лишённым всяких интонаций, будто пробивался сквозь толщу земли. Но в нём, в этой одной сломанной ноте, была бездна такой боли и вины, что у Анны перехватило дыхание. — Отряд вернулся. Но Кирилл и Игорь… Они прикрывали отход. Произошёл взрыв. Их… не нашли. Поиски результатов не дали. Они… пропали без вести.

Он не сказал «погибли». По уставу не мог. По человеческому — не решался перерезать последнюю нить. Но в его глазах, уставших и старых, стояла смерть. Окончательность.

Аня не закричала. Не упала. Она медленно, будто против воли, опустилась на стул, схватившись за край стола так, что побелели костяшки пальцев. Она смотрела сквозь Батю, сквозь стену, в какую-то одну, невыносимую точку, и казалось, что свет, тот самый тёплый, живой свет, что зажёгся в ней за последние недели, угас навсегда, уступив место пустоте. Потом её взгляд, медленный, затуманенный, упал на записку. «Вернусь. Слово солдата.»

— Он обещал, — выдохнула она, и в этом шёпоте, едва слышном, была такая бездна отчаяния и в то же время упрямой, безумной веры, что у Бати, видавшего всякое, сжалось сердце в комок. — Он дал слово.

Батя только молча кивнул, сжав челюсти так, что хрустнули суставы. Он не мог ничего добавить. Слово солдата в их мире иногда было единственной валютой, прочнее любых контрактов. Но иногда — это было всё, что оставалось. Последняя тонкая, невидимая нить, за которую отчаянно, до крови, цеплялось её разбитое сердце в ожидании чуда, которое уже никто, кроме неё, не ждал.

Они выжили чудом. Взрывная волна и каменный завал сыграли роль импровизированного укрытия от осколков и последующих обстрелов. Шерхан отделался вывихом и сотрясением, Кирилл — рваной раной на бедре и трещиной в двух рёбрах. Но они были живы. Главное — их не нашли сразу. Они пролежали в расщелине, пока боевики, решив, что никого живого не осталось, не ушли, унося своих убитых.

Двое суток они двигались только ночью, отрывочно вспоминая контуры карты, уходя от места катастрофы вглубь гор, к старой, заброшенной дороге, о которой когда-то слышали. Питались снегом и остатками НЗ. Боль притупилась до фонового гула. Их спасала ярость — ярость выживших, которых списали, и упрямое желание дойти. Дойти любой ценой. Ради тех, кто ждёт. Ради слова, которое нельзя было нарушить.

На седьмые сутки, полузамёрзших, обросших, с потухшими глазами, их подобрал на просёлочной дороге патруль пограничников, уже не веривший своим глазам. Рация, наконец, ожила.

На базе «Восход» известие пришло как разряд в замёрзшую воду. Дежурный по связи, услышав позывные, сорвался на крик. В казарме «Грома» воцарилась секунда ошеломлённой тишины, а потом её взорвал рёв, в котором смешалось всё: неверие, дикая, животная радость, сдавленные рыдания. Мужики, видавшие виды, били кулаками по столам, обнимались, матерились от счастья.

Когда их, уже после госпиталя в соседнем гарнизоне, доставили на базу, их встретила стена людей. Без строя, без уставов. Просто все, кто был свободен, высыпали на плац. Батя стоял впереди всех, руки в боки, взгляд — как стальной лом. Он смотрел, как они идут, прихрамывая, но с гордо поднятыми головами. В его лице шла целая буря: ярость, облегчение, ярость опять, и что-то такое, что он годами прятал глубоко.

Он сделал три шага навстречу, и внезапно его крепкое, каменное тело будто надломилось. Он не стал обнимать. Он схватил их обоих — Кирилла и Шерхана — за затылки, грубо, по-свойски, и стукнул их лбами аккурат между собой, но несильно, больше для звука. Потом притянул к себе, сжимая так, что кости затрещали.

— Ч-черти вы! — его голос сорвался на хрип, прорвавшись сквозь сжатую глотку. — Я уж думал... всё. Остыли там, охламонье проклятое...

Он отстранился, быстро, резко, отвернулся и провёл ладонью по лицу, смахивая всё — и усталость, и ту проклятую влагу, что выступила на глазах. Плечи его дёрнулись один раз. Потом он обернулся обратно, и в глазах уже горел привычный, командный огонь, но голос всё ещё был надтреснутым:

— В баню их! И чтоб стол ломился!

И это «живые» прозвучало как самый главный, как единственно важный приказ. В котором была и его вина, и его боль, и его бесконечная, грубая, солдатская любовь.

К Анне Кирилл ехал, словно сквозь туман. Город, улицы, подъезд — всё казалось нереальным после гор и тишины госпиталя. Он поднялся по лестнице, не в силах ждать лифт. Постоял перед её дверью, вдруг осознав всю громадность пережитого между этим порогом и тем взрывом. Он постучал.

Дверь открылась не сразу. Потом щёлкнул замок. Она стояла на пороге в простом домашнем платье, бледная, с огромными глазами, в которых застыло столько боли и надежды, что у него перехватило дыхание. Она смотрела на него, не веря, боясь шелохнуться, чтобы не расплескать этот хрупкий мираж.

— Я вернулся, — хрипло сказал он. Все заготовленные слова улетучились. Осталась только эта простая, страшная правда.

Она не бросилась ему на шею. Она медленно, будто во сне, подняла руку и коснулась его щеки, обветренной, со шрамом от недавней царапины. Пальцы её дрожали. Потом её ладонь легла на его грудь, будто проверяя, бьётся ли сердце. И только тогда, почувствовав под ладонью живое, настоящее тепло и стук, она сломалась. Тихий, срывающийся всхлип вырвался из её горла, и она уткнулась лицом в его плечо, в грубую ткань куртки, а её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Он обнял её, прижимая к себе так крепко, как только мог, чувствуя, как лёд внутри тает от этого тепла, от запаха её волос, от этого простого, невозможного чуда — быть дома.

Свадьба была тихой и без пафоса, ровно такой, какой они хотели. Не в ЗАГСе среди чужих лиц, а в маленькой старой церкви на окраине города, куда Анна водила его однажды. Он стоял в новом, немного неудобном костюме, и ему было странно не чувствовать привычного веса разгрузки на плечах. Рядом, в простом, но изящном белом платье, сиявшем ярче любого снега в горах Карандара, была она. Его Анна. Его тихая гавань и самая большая битва, которую он выиграл. Когда он надевал ей на палец кольцо, её рука была тёплой и устойчивой в его ладони. Он произнёс: «Обещаю», — и его взгляд был полон значимости, превышающей любую военную клятву.

После церемонии, уже сменив строгий наряд на что-то более удобное, но оставив на Анне фату, они поехали на базу. На КПП их ждал Шерхан, сияющий, как новогодняя ёлка, в тельняшке поверх камуфляжа. «Проезд разрешён, товарищ майор!» — выпалил он, отдавая честь с клоунской серьёзностью. Батя ждал их у штаба, при полном параде, с медалями на груди.

Площадь перед казармой «Грома» была заполнена людьми. Его ребята. Те, с кем он делил хлеб, страх и грязь. Когда они вышли из машины, на секунду воцарилась тишина. Потом грянуло могучее, раскатистое «Ура!», и их буквально засыпали шапками. Кто-то выкатил торт размером с колесо «Урала», кто-то включил душевную, хриплую музыку. Были тосты, смех, крепкие рукопожатия, которые говорили больше слов. А Батя, взяв слово, сказал просто: «Солдат выполнил задачу. Самую главную. Теперь домой».

Отставка майора Кирилла Волкова была оформлена через месяц. Без длинных речей, с благодарностью и уважением в приказе. Он сдал оружие, но не память. Она осталась с ним — в шрамах, в крепкой дружбе этих людей, в тихом вечере с женой, когда можно просто смотреть на закат, не думая о завтрашнем вылете.

Они уезжали с базы уже в сумерках. Кирилл стоял у открытой двери машины, оглядывая знакомые корпуса, плац, силуэты товарищей на фоне неба. Анна уже сидела внутри, её рука лежала на соседнем сиденье, ждала. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий пылью, бензином и свободой, сел за руль и завёл мотор. В зеркале заднего вида база «Восход» медленно уменьшалась, растворяясь в наступающей ночи. Впереди была дорога. Длинная, мирная, их. И он ехал по ней уже не солдатом, а просто человеком, который наконец-то вернулся домой. Навсегда.