Он выдохнул. И вывел твёрдым, почти печатным почерком, будто составляя донесение, в котором нет места двусмысленности:

«Анна. Вызов. Должен. Вернусь. Это — не клятва дежурного. Это — слово солдата. Твоего солдата. Жди. Кирилл.»

Он положил листок на её подушку, аккуратно прижав его её телефоном, чтобы не улетел. Последний раз обернулся на пороге. Она вздохнула во сне и прижала к щеке ладонь, ту самую, что всю ночь лежала у него на груди.

Он вышел, мягко прикрыв дверь. Предрассветный холод ударил в лицо, но внутри горело холодное, ясное пламя новой миссии. Теперь у него была точка возврата. Самая важная в жизни.

На базе «Восход» царила лихорадочная, но абсолютно молчаливая деятельность.

Воздух был густ от невысказанного — все понимали, что операция в горах Карандара пахнет местью и кровью. К «Грому» присоединили ещё двух бойцов из резерва — молодого связиста с вечно бегающими глазами и молчаливого сапёра с руками, иссечёнными шрамами. Всех шестерых загнали в комнату инструктажа. На экране мелькали спутниковые снимки горной местности, знакомой до боли: теснины, ущелья, развалины саклей на окраинах «Карандара». Цель: ликвидация сбежавшего из-под стражи (как выяснилось) ближайшего заместителя «Муллы», человека, который за сутки устроил резню в двух пограничных сёлах и захватил заложников, устроив показательный расстрел перед камерами. Политический кризис нарастал как снежный ком. Работать нужно было точечно, жёстко, без свидетелей и лишнего шума.

— Вертолёт доставляет на точку высадки в пяти километрах от цели. Далее — пеший переход. На захват и ликвидацию — не более часа. Эвакуация с той же точки, — голос офицера из штаба, доносящийся через динамик, был лишён всякой теплоты, будто синтезированный компьютером. — Вопросы?

Вопросов не было. Только Батя, сидевший с краю, бросил тяжёлый, оценивающий взгляд на Кирилла. Тот стоял по струнке, лицо — ледяная маска профессионального спокойствия. Но внутри всё горело и сжималось в тугой, болезненный узел. Он только что получил шанс на жизнь, на иное будущее, и его снова, с неумолимой силой, затягивало в ту же самую кровавую воронку. «Ты теперь мой солдат», — эхом стучало в висках.

На складе они молча, с отлаженными, почти механическими движениями, одевались в зимний камуфляж, проверяли каждый сантиметр оружия, упаковывали спецсредства. Шерхан, обычно неумолкаемый источник похабных анекдотов и философских рассуждений, был угрюмо мрачен.

— Не вовремя, чёрт возьми, — пробурчал он, с силой всовывая в разгрузку дополнительные магазины. — Только душа устроилась… только подумать начал…

Кирилл не ответил. Он проверял свою СВД, и каждый чёткий щелчок затвора, каждый лязг металла отдавался в нём эхом её тихого, но стального голоса: «И я требую, чтобы ты был цел». Он поймал себя на том, что провёл пальцем по прикладу, где когда-то, в шутку, выцарапал гвоздём инициалы. Теперь там не было места шуткам.

Через сорок минут они уже сидели в гулком чреве транспортного Ми-8, несущегося над спящей, тёмной страной. Рёв винтов заглушал мысли, превращая их в вибрацию в костях. Кирилл смотрел в чёрное квадратное окно, но видел не проплывающие внизу огни, а её глаза в момент прощания — тёмные, серьёзные, бездонные.

Высадка прошла без осложнений, вертолёт, зависнув на секунду, выплюнул их в ледяную горную ночь. Переход по заснеженным, обледенелым тропам был тяжёлым, выматывающим, но привычным, как заученный танец. Цель была в небольшой, полуразрушенной крепости-зауре, встроенной в скалу. Разведка доложила о двадцати боевиках и примерно десяти заложниках в подвале — женщинах и стариках.

Операция пошла по плану. Тихий, бесшумный снятие часовых (это была его, Крота, виртуозная работа), проникновение в периметр, как тень. Бой внутри здания был коротким, яростным и жестоким. Шерхан, как живой таран, прошёлся по первому этажу, подавляя огневые точки. Батя, с холодным спокойствием, координировал из укрытия. Цель — тот самый заместитель, высокий мужчина в чёрной чалме, — был ликвидирован Кириллом с чердака соседнего дома одним выстрелом. Пуля вошла точно между глаз, прежде чем тот успел поднести телефон к уху.

Сигнал «Задача выполнена» был передан. Начали отход к точке эвакуации, прикрываясь и уводя с собой перепуганных, полуживых заложников. Именно тогда, когда уже казалось, что самое страшное позади, всё пошло наперекосяк.

Где-то в горах, выше, заработала переносная зенитно-ракетная установка, о которой разведка умолчала. Первая ракета, с шипящим хвостом, прошла мимо, осветив скалы адским светом. Пилот вертолёта, уже заходившего на посадку на крошечную, занесённую снегом площадку на склоне, рванул в резкий, судорожный манёвр уклонения.

И в этот момент из-за скалы, словно из-под земли, выскочила засада — человек пять, с гранатомётами и автоматами. Шерхан и Кирилл, прикрывавшие отход группы с заложниками к вертолёту, оказались ближе всего к угрозе.

— РПГ! — закричал Шерхан, открывая шквальный, слепящий огонь в сторону темноты.

Кирилл увидел короткую, яркую вспышку выстрела из гранатомёта. Мысли слились в одну кристальную, ледяную точку. Расчёт был на долю секунды. Позади них, спиной к вертолёту, стояли Батя, двое других бойцов и группа заложников. Уворачиваться — значит подставить их. Он рванулся вперёд, не раздумывая, толкая мощным плечом ошалевшего Шерхана в неглубокую скальную расщелину, и сам бросился следом.

Оглушительный взрыв разорвал тишину. Не прямо в них, но в метре от края расщелины. Ударная волна ударила по ушам глухой, свинцовой болью, камень и комья мёрзлой земли взметнулись в воздух, осыпая их градом, оглушая, слепя, засыпая. В глазах потемнело.

Вертолёт, уворачиваясь от возможного второго выстрела, резко набрал высоту, оторвался от площадки. Через ещё открытую дверь Кирилл, через пыль и боль, увидел Батю. Лицо майора было перекошено не криком, а немым, животным ужасом. Он кричал что-то, его рука в толстой перчатке была протянута к ним, пальцы растопырены. Но шум винтов, гул боя и рёв ветра в ущелье заглушили всё. Кирилл видел только его бледное, искажённое лицо, широко открытый рот. Потом дверь с грохотом захлопнулась, и Ми-8, набирая скорость, резко рванул в сторону, скрылся за зубцами скал, уходя из зоны поражения.

Наступила оглушительная, звонкая тишина, нарушаемая лишь высоким, нестерпимым свистом в ушах и далёкими, затихающими выстрелами где-то внизу. Они с Шерханом лежали в груде камней и щебня, засыпанные пылью и снегом. Кирилл попытался пошевелиться — тело отзывалось тупой, разлитой болью. Он повернул голову. Шерхан, покрытый серой пылью, кряхтел, пытаясь вытащить из-под себя ногу. Их глаза встретились. Ни страха, ни паники — только холодное, ясное понимание. Вертолёт улетел. Они остались.

На базе их ждали сутки. Двое. Напряжение достигло предела. Поисковая группа, отправленная в этот же день, нашла площадку, следы жестокого боя, пятна застывшей крови, обрывки снаряжения, гильзы. Но ни тел, ни живых. Рация молчала.

По всем военным протоколам, после 72 часов без контакта в зоне активных боевых действий, при наличии свидетельств мощного взрыва в непосредственной близости, майор Волков и ефрейтор Семёнов были официально, со всеми необходимыми бумагами и тягостной тишиной в кабинете командира, переведены в категорию «пропавшие без вести с высокой вероятностью гибели».

Через неделю, когда все формальности были улажены и в сердцах осталась только пустота, майор Волков, с новыми, пепельными прядями у висков и лицом, будто вырезанным из потрескавшегося гранита, поехал в Оренбург. Сначала к Насте. Потом, вместе с ней, молчаливой и заплаканной, к Анне.

Они застали её дома. Она сидела у окна, что-то шила — подшивала подол тёмного платья. На столе рядом лежал тот самый, чуть потрёпанный плюшевый мишка и смятая, зачитанная до дыр записка. Увидев их лица в дверном проёме — Настю, с опухшими от слёз глазами, и сурового, осунувшегося, постаревшего на десять лет Батю, — она уронила ножницы. Металлический лязг прозвучал невыносимо громко. И она поняла всё. Всё, даже прежде, чем он открыл рот. Весь мир сузился до точки в его глазах.