Встреча с ней произошла неожиданно, но для Кирилла — словно по неумолимой логике событий. Он шёл от склада, проверив и подогнав новое снаряжение для предстоящей операции, когда увидел её у выхода из медпункта. Она стояла, прислонившись к косяку, глядя куда-то вдаль, на зарешечённое окно казармы. На ней была её собственная, теперь чистая и потёртая куртка, а не камуфляж. Знак: готовится к отправке.

Он сделал вид, что не замечает, и уже было прошёл мимо, но её тихий голос остановил его.

– Кирилл. Он обернулся, сделав своё лицо нейтральным экраном. – Доктор Соколова. Выздоравливаете. Слышал, завтра вас отправляют. – Да. Утром. На Родину, – она произнесла это слово с лёгкой иронией, но в глазах была тревога. Она сделала шаг к нему, прихрамывая меньше, чем вчера. – Я… я искала тебя. Чтобы попрощаться. И сказать спасибо. Ещё раз. – Не стоит. Дело сделано, – он отрубил, взглянув поверх её головы, проверяя периметр привычным, автоматическим движением глаз. – Стоит, – она настаивала, и в её голосе появилась та же сталь, что была утром перед допросом. Она замолчала на секунду, будто копила смелость. – Кирилл… Я буду ждать тебя.

Он замер. Не физически — тело осталось в той же расслабленно-готовой позе. Но внутри что-то дрогнуло и резко, болезненно сжалось, как будто ему незаметно для окружающих воткнули нож под ребро. Он медленно, с неохотой опустил на неё взгляд. – Что? – Я сказала. Буду ждать, – повторила она, не отводя глаз. Её щёки порозовели, но взгляд не дрогнул. – Когда закончится твоя… твоя война здесь. Когда ты вернёшься.

Он засмеялся. Коротко, сухо, без единой ноты веселья. Звук был похож на ломающуюся ветку. – Зачем? – спросил он с неподдельным, почти грубым недоумением. – Ты не знаешь меня. Я — солдат. Это не работа с графиком. Это то, что я есть. – Но ты же человек, – выпалила она, и её голос впервые зазвучал с надрывом. – Ты не можешь воевать вечно. Когда-нибудь ты уйдёшь в отставку. У тебя должна быть… жизнь. После всего этого. Он смотрел на неё, и его лицо постепенно застывало в привычной, гранитной маске. Только глаза, серые и холодные, казались сейчас особенно пустыми. – Доктор Соколова. Анна. Ты видела крошечный кусочек. Ты видела спецназовца, который тебя тащил. Это роль. Как белый халат для тебя. Я её сниму, и под ней будет… – он запнулся, впервые за долгое время не находя нужного слова. – Будет привычка к тишине, которая громче выстрелов. Будет знание вещей, которые нельзя забыть. Будет спина, которая ждёт удара сзади даже в мирной очереди за хлебом. Какая жизнь «после»? Какая отставка? Я не умею жить в мире, который вы называете нормальным. Мне там нечего делать. И ждать там нечего.

Она слушала, и в её глазах не было страха, только нарастающая, щемящая жалость и что-то ещё — упрямая надежда. – Ты научишься, – прошептала она. – Если захочешь. Я помогу. Я буду ждать, чтобы помочь. – Не глупи, – его голос стал тише, но жёстче. В нём звучала не злоба, а усталая, беспощадная к себе и к ней правда. – Это не про «понравился». Ты благодарна. Это нормально. Это пройдёт. Ты вернёшься к своей жизни, к больнице, к коллегам, к кафе по субботам. Забудешь этот ад, как страшный сон. И забудешь меня. Так и должно быть. – А если не забуду? – бросила она вызов, и её глаза блеснули слезами, которые она отчаянно сдерживала. – А если я правда хочу ждать? Он посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, будто пытаясь запечатлеть каждую черточку её лица — не для себя, а как последний, ясный образ той самой «нормальной жизни», которая навсегда останется по другую сторону баррикады. – Тогда ты будешь ждать человека, который не вернётся, – сказал он с ледяной, убийственной честностью. – Тот, кто вынес тебя из реки… он останется там. В горах. В дыме. В этой роли. Тот, кто может вернуться… он будет другим. И ему не понадобится твоё ожидание. Ему будет нечего тебе дать. Только тишина и пустота. Ты заслуживаешь большего, Анна. Забудь.

Он резко кивнул, прощальным, армейским жестом, и развернулся, чтобы уйти. На этот раз насовсем. – Кирилл! – её крик остановил его в последний раз. Он не обернулся. – Я всё равно буду ждать, – донесся до него сдавленный, полный слёз и решимости шёпот. – Хоть год, хоть десять. Ты спас мне жизнь. А я… я хочу верить, что спасла в тебе что-то человеческое. И оно стоит того, чтобы ждать.

Он не ответил. Просто пошёл, ускоряя шаг, пока не свернул за угол казармы, где его уже не было видно. Только там, в безлюдном проходе между двумя зданиями, он на секунду прислонился лбом к холодному, шершавому бетону, сжав кулаки так, что кости побелели. Он позволил себе этот жест слабости ровно на три секунды. Потом оттолкнулся от стены, выпрямил спину и пошёл дальше — навстречу брифингу, ущелью и человеку по имени «Мулла». Впереди была операция, чистая и ясная, как прицельная сетка. Там не было места ожиданию, обещаниям и щемящей боли от чужой, такой ненужной и такой прекрасной надежды.

Рассвет в палате медпункта был безрадостным. Свет пробивался сквозь запылённое стекло, выхватывая из полумрака голые стены и две пустые койки. Анна проснулась от знакомого гула — где-то за стеной заводили двигатели. Сердце ёкнуло: сегодня их день. День отправки домой.

На соседней койке Лиза уже не спала. Она сидела, закутавшись в одеяло, и смотрела в стену. Её лицо, обычно оживлённое и милое, казалось осунувшимся и постаревшим на годы.

– Не спится? – тихо спросила Анна, садясь. Лиза медленно покачала головой, не отводя взгляда от трещины в штукатурке.

– Жалею, что решила поехать и тебя втянула, – прошептала она, и голос её дрогнул. – На эту дурацкую программу. Я думала… приключение. Отличный опыт. А получилось… это.

– Мы живы, Лиза. Это главное, – сказала Анна, но её собственные слова прозвучали пусто. Живы. Да. Но что-то внутри было сломано безвозвратно.

– Ты с ним разговаривала вчера, – неожиданно перевела тему Лиза, наконец глядя на подругу.

– Я видела из окна. Он такой… мрачный. И ты рядом с ним… другая. Не такая, как со всеми.

Анна почувствовала, как по щекам разливается жар. Она отвернулась, делая вид, что поправляет простыню.

– Просто благодарила. За спасение.

– Не просто, – упрямо прошептала Лиза. – Ты на него смотрела, как… как будто он не просто солдат. Ты ему что-то сказала. Он ушёл, а ты долго стояла. Анна, он… он из этого мира. Из страха и выстрелов. У него даже имени нет, только позывной. «Крот». Что ты можешь ему сказать?

– Что буду ждать, – вырвалось у Анны прежде, чем она успела подумать. Она сжала край матраса, чувствуя, как бьётся сердце. Сказать это вслух было и страшно, и освобождающие. Лиза широко раскрыла глаза.

– Ты с ума сошла? Ждать? Его? Он может никогда не вернуться! Ты сама говорила, он как камень!

– А под камнем бывает жизнь, – тихо ответила Анна, глядя в свои ладони. – Я её видела. На секунду. Он сказал, чтобы я забыла. Но я не могу. Я не хочу.

В дверь постучали. Вошёл дежурный фельдшер.

– Девушки, собирайтесь. Через час посадка. Автобус подан. Второй рейс, так что будет не многолюдно. Дорога до аэродрома — часа три, горный серпантин. Берите свои вещи.

Автобус, старый «ПАЗик» с потёртыми сиденьями и дребезжащими стёклами, действительно был полупуст. Кроме Анны и Лизы, в салоне сидели две молодые женщины из эвакуированной деревни — испуганные, молчаливые, с узлами на коленях. И двое пожилых мужчин, которые, казалось, дремали с самого начала пути. Воздух пах пылью, махоркой и напряжённой тишиной.

Анна устроилась у окна, прижав лоб к холодному стеклу. База осталась позади — сначала забор с колючкой, потом КПП, где суровый часовой проверил документы водителя. И вот они уже катили по узкой горной дороге, вырубленной в склоне. Слева — серая, осыпающаяся скала, справа — обрыв, затянутый утренней дымкой, из которой, как острые зубы, торчали верхушки сосен внизу. Дорога петляла, автобус кренился на поворотах, и на душе у Анны было так же неустойчиво.