Второй его рука нашла её бок под распахнутым пальто, большой палец прочертил твёрдую линию по ребрам через тонкий свитер. Она вздрогнула, и он почувствовал это дрожание губами. В ответ прикусил её нижнюю губу — не больно, а предупреждающе, властно, прежде чем снова смягчить прикосновение до ласкового.

Поцелуй стал глубже, медленнее, интимнее. Не было спешки, только тёплое, влажное скольжение, обмен дыханием, который превращался в нечто большее. Он втянул в себя её тихий стон, ответив собственным, приглушённым, животным звуком где-то в горле. Пространство салона сузилось до точки их соприкосновения — губы, руки, согревающиеся друг о друге тела. Запотевшие стёкла отрезали их от всего мира.

Он оторвался первым, но лишь на сантиметр, продолжая водить по её опухшим губам своими, дышать в её рот короткими, горячими выдохами.

— Вот что я чувствую, — прошептал он хрипло, и его голос звучал чужим, натянутым от желания. — Это не долг. И не жалость.

Его рука под её свитером легла плоской ладонью на живот, и он почувствовал, как напряглись мышцы.

— Это — потребность. Такая же базовая, как дыхание. И я не знаю, что с ней делать.

Он медленно убрал руку, будто с усилием отрывая присоску. Его пальцы дрожали — она это видела.

— Теперь ты знаешь, что я чувствую к тебе, — он выдохнул, и в его глазах, тёмных и расширенных, плавала целая буря: голод, страх, обещание. — Я не знаю, как это делать, — прошептал он против её губ, голос охрипший, будто после долгого марш-броска. — Но если ты позволишь… я научусь. Не сразу. Но научусь.

Она не ответила словами. Просто прикоснулась ладонью к его щеке — шероховатой от небритой кожи, холодной снаружи, но быстро согревающейся под её пальцами. В этом прикосновении было больше понимания, чем в любых клятвах.

Их прервал резкий, нарочито громкий стук костяшками пальцев по стеклу со стороны водителя.

— Эй, любовная лодка! Вы там не околели? У нас тут пельмени стынут, и борщ остывает! — Это был Шерхан, пригнувшийся к окну с широкой, дьявольской ухмылкой.

Кирилл медленно, неохотно оторвался от её губ, положив лоб на её лоб. В его глазах на миг вспыхнула ярость — чисто инстинктивная, мужская реакция на прерванный интимный момент. Он тяжело дышал.

Аня, раскрасневшаяся, сбитая с толку, тихо рассмеялась, пряча лицо у него в плече.

Кирилл вздохнул, погладил её по щеке большим пальцем, стирая следы ее слёз, и сказал тихо, только для неё:

— Выходим.

Он вышел первым, обошёл машину. Шерхан, хихикая, уже ждал у пассажирской двери, чтобы «помочь даме».

— Доктор, разрешите! — с преувеличенной галантностью он распахнул дверь и протянул руку.

Аня, всё ещё дрожащая и смущённая, приняла его помощь и вышла. Шерхан тут же обнял её за плечи с братской фамильярностью.

— Ну что, страшный сон снова стал явью, а? — подмигнул он ей.

В этот момент к ним подошёл Кирилл. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но голос звучал низко и опасно:

— Шерхан. Жить надоело?

Игорь замер, отпустил Аню и поднял руки в шутливой защите:

— Ой, простите, ваше леденящее величество! Не хотел нарушать…

Но Крот уже не слушал его. Он аккуратно, но твёрдо взял Аню за руку, отвёл от Шерхана и притянул к себе, одной рукой обняв за талию, заявив без слов своё право. Шерхан только закатил глаза, но в его ухмылке читалось искреннее одобрение.

— Ладно, ладно, иду грешить с Батей, — пробурчал он, направляясь к дому.

Ужин в доме Насти был шумным, тёплым и чудесным. В центре стола дымилась кастрюля с борщом, лежали горы пельменей, соленья, сало. Санёк, недолго посидев и поняв, что его «парни» погружены в своё, тактично удалился, пообещав заехать на следующий день.

Батя сидел во главе стола, как мудрый патриарх, с аппетитом уплетая домашнюю еду и наблюдая за происходящим с лёгкой улыбкой. Настя без умолку болтала, пытаясь выведать у брата и его друзей подробности, но сталкивалась с дружными, но вежливыми увёртками.

Кирилл и Аня сидели рядом. Он отодвинул свой стул ближе к ней, и под столом его нога касалась её ноги — твёрдое, постоянное напоминание: «Я здесь». Он был молчалив, как обычно, но его молчание теперь было другим — не отстранённым, а содержательным. Он накладывал ей самые лучшие пельмени в тарелку, незаметно подливал компот, а когда её рука потянулась за хлебом, он опередил её и подал ломоть.

Шерхан этого, конечно, не пропустил.

— Братцы, вы видите? Наш Крот превратился в супер-официанта! Аня, осторожно, он тебе ещё и вилку в рот положить попытается!

Кирилл лишь бросил на него короткий, но красноречивый взгляд, от которого Шерхан притворно съёжился.

— Ладно, ладно, молчу! Вижу, зря попёр опять в чужую операцию!

Аня краснела, но смеялась. И смех её был лёгким, настоящим, каким не был с того самого дня на базе «Восход». Она ловила взгляды Кирилла, и в этих взглядах был целый мир, который теперь принадлежал им двоим.

После ужина, когда Настя и Шерхан стали мыть посуду, а Батя устроился в кресле с газетой, Кирилл тихо сказал Ане:

— Выйдем? Там веранда.

Они вышли на небольшую застеклённую веранду. Мороз вырисовывал на стёклах причудливые узоры. Он снова обнял её, прижал к себе спиной к своей груди, и они молча смотрели на заснеженный сад. Никаких слов больше не нужно было. Все пропасти были позади. Все «прощай» остались в прошлом. Впереди, в морозной тишине оренбургской ночи, была только общая, хрупкая и бесконечно ценная «завтра».

Они стояли на веранде, и тишина вокруг была густой и звонкой от мороза. Кирилл держал её, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по её плечам — не от холода. Вопрос, висевший в воздухе с момента их встречи на заправке, требовал ответа. Солдат в нём понимал: неопределённость хуже врага.

— Анют, — его голос прозвучал тихо, но с той непоколебимой твёрдостью, с которой он отдавал команды. Он повернул её к себе, чтобы видеть глаза. — Всё, что было… всё кончено. Ты здесь. И я здесь. И это больше не случайность.

Шок медленно отступал, уступая место другим, более яростным и горьким чувствам. Анна вырвала руку из его хватки, отступив на шаг.

— Ты здесь? — её голос дрогнул, но не от слёз, а от нарастающей бури. — Ты здесь?! А как же твоя служба? Твои «не умею», твоя «правильность»? Ты же солдат! Сам же говорил, что тебе там, а мне — здесь! Что это «неправильно»! Что ты не для моего мира! Что ж я, за год твой мир поменялся, да? Или ты просто приехал? Как в гости? На выходные?

Он слушал её, не перебивая, лицо оставалось непроницаемым, только в уголках глаз дрогнули тончайшие морщинки от её слов. Когда она замолчала, переводя дух, он шагнул вперёд, сократив дистанцию, которую она пыталась установить.

— Ты имеешь право злиться, — сказал он спокойно, признавая её правоту. — Имеешь право кричать. Бить, если хочешь. Ты имеешь право на любую эмоцию, которая у тебя есть из-за меня. Потому что я был слепым идиотом.

Его признание, сказанное без тени оправдания, ошеломило её сильнее, чем гнев. Она замерла, глядя на него, пытаясь найти в его глазах ложь или сомнение. Их не было. Была та же сталь, но уже не холодная, а раскалённая внутренним решением.

— Анют, — его голос прозвучал тихо, но с той непоколебимой твёрдостью, с которой он отдавал команды. Он повернул её к себе, чтобы видеть глаза. — Всё, что было… всё кончено. Ты здесь. И я здесь. И это больше не случайность. Это — выбор. Мой выбор. Может, первый в жизни, который я сделал не по приказу и не по тактической необходимости. Только для себя.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, затаив дыхание.

— Ты моя, — сказал он просто, без пафоса, констатируя факт, как если бы докладывал о захвате высоты. — Понимаешь? Моя. И я твой. Остальное — детали, которые нужно решить.

— Какие… детали? — выдохнула она, всё ещё не веря услышанному.

— Первое. Мне нужно встретиться с твоими родителями. Познакомиться. Как положено. Чтобы они знали, с кем их дочь. Чтобы у них не было сомнений и страхов.