Он молчал секунду, будто взвешивая каждое слово.

— Анна, я солдат. Ты понимаешь, что это значит? Что я могу тебе дать, кроме тревоги и ожиданий?

Она резко посмотрела на него, и в её взгляде читалась не злость, а усталая горечь.

— Я знаю, ты не любишь меня. Я слышала твой разговор тогда на базе…

Он вздрогнул, будто её слова ударили его физически.

— Ты… слышала?

— Да. И я, наверное, просто подвезу тебя до дома и поеду.

— Почему? — его голос стал глуше.

— Потому что сердце болит, Кирилл. И мне тяжело быть рядом, когда я знаю, что для тебя это — просто… долг. Или жалость.

— Не говори так, — он резко повернулся к ней. — Ты не понимаешь…

— Нет, понимаю. И будет лучше, если мы просто… отпустим.

— Кому лучше? — его вопрос прозвучал почти резко.

— Тебе. И мне, — она сказала это так тихо, но с такой окончательностью, что в салоне будто выпал иней.

В этот момент из-за поворота на встречу вынесло длинный, загруженный фургон. Водитель, видимо, не рассчитал скорость на гололёде. Заднюю часть фура резко повело, и он, словно неуклюжий мамонт, начал разворачиваться поперёк дороги, прямо на их полосу.

У Ани вырвался короткий вскрик. Её инстинкты сработали на тормоз, но на льду это было смертельно.

— Не тормози! — рявкнул Кирилл, и в его голосе была вся мощь командирской воли, которая в доли секунды перекрыла панику. Его левая рука резко легла поверх её рук на руль, его правая рука потянула руль на себя, в сторону обочины, одновременно его нога ударила по её ноге, убирая её с педали тормоза. Машина, вильнув, проскользила перед самым носом фуры, её боком задело комком снега, выброшенным из-под колёс грузовика, и вынесло на обочину. Они остановились в метре от сугроба, мотор заглох.

Тишина. Только тяжёлое, прерывистое дыхание Ани и бешено стучащее сердце Кирилла. Фургон, выровнявшись, уехал, даже не остановившись.

Аня сидела, вцепившись в руль, глаза огромные, полные ужаса. Всё её тело тряслось.

— Всё… всё хорошо, — его голос снова стал низким, успокаивающим. Он расстегнул свой ремень и повернулся к ней. — Всё позади. Ты в порядке?

Она не могла говорить, лишь замотала головой, и слёзы хлынули градом — от страха, от адреналина, от всего.

— Анют, — прошептал он, и это новое, ласковое имя сорвалось с его губ само собой. Он притянул её к себе, обнял, одной рукой прижимая её голову к своему плечу, а другой гладя её по спине. — Всё кончено. Я здесь. Я с тобой. Ты в безопасности.

Он чувствовал, как её рыдания постепенно стихают, сменяясь прерывистыми всхлипами. Он осторожно отстранился, большими, шершавыми пальцами вытер слёзы с её щёк. Потом, не раздумывая, наклонился и мягко, чуть дольше, чем нужно, поцеловал её в висок, в ту самую точку, где пульсировал её испуг.

Затем в нём снова включился солдат. Он глубоко вздохнул, и его голос приобрёл чёткие, командные нотки.

— Меняемся. Ты не в состоянии вести.

Не дав ей опомниться, он быстро вышел из машины, оббежал капот (лёд хрустел под сапогами) и распахнул её дверь. Наклонился, расстегнул её ремень безопасности.

— Выходи. Осторожно, скользко.

Он взял её за руку, твёрдо и бережно, помог выбраться и проводил до пассажирской двери, усадил, пристегнул. Потом вернулся на место водителя, завёл мотор. Машина послушно отозвалась.

— Хорошо, что в кювет не улетели, — констатировал он, уже глядя на дорогу. Его руки уверенно легли на руль.

В этот момент зазвонил его телефон. Батя.

— Крот. Где вы?

Кирилл, не отрывая глаз от дороги, ответил ровным, бесстрастным голосом, как на докладе:

— Всё в норме. Небольшой инцидент на дороге. Минуем. Едем.

Положил трубку. И только тогда позволил себе взглянуть на Анну. Она смотрела на него, и в её глазах уже не было ужаса. Было облегчение. И что-то ещё, от чего у него снова перехватило дыхание.

— Поехали? — тихо спросила она.

— Поехали, — кивнул он, включая передачу. И добавил, уже почти шёпотом: — Анют.

Они приехали к уютному кирпичному дому Насти, уже заждавшимся товарищам. Внедорожник Санька стоял у калитки, мотор остывал. Но Кирилл не спешил глушить двигатель и выходить. В салоне, наполненном тихим гулом печки и отблесками уличного фонаря, витало нечто хрупкое и важное.

Аня, всё ещё под впечатлением от происшествия и его заботы, осторожно нарушила тишину:

— Кирилл… а ты откуда сам? Где твои?

Он смотрел в тёмное окно, его профиль был резким в полумраке.

— Север. Архангельская область. Посёлок лесозаготовителей, — ответил он коротко, как на допросе. — Родители там. Отец — ветеран - «афганец», мать — фельдшер. Тишина, тайга, болота. Ничего особенного.

— А как ты… попал туда, в «Гром»? В эту жизнь?

Он помолчал, собираясь с мыслями. Обычно он отмалчивался или говорил общие фразы. Но сейчас, с ней, хотелось найти слова.

— После школы — армия. Потом контракт. Показал меткость. Попал в снайперскую школу. Потом — спецназ. Был… другой отряд. Были потери. Моя вина… косвенная. После этого замкнулся, стал «Кротом». Волков вытащил меня, когда собирал «Гром». Сказал: «Здесь твоя холодная голова нужна, а не покаяние». — Он выдохнул. — Всё.

Они смолкли. Тишина между ними была уже не неловкой, а насыщенной, как густой лесной воздух. Его «броня» — та самая, ледяная скорлупа профессионального отстранения — в этом тёплом салоне, рядом с ней, треснула окончательно и осыпалась, как иней с ветки.

Он повернулся к ней. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них горела незнакомая ей уязвимость.

— Аня… — голос его был низким, почти глухим. — Я не знаю, что это. Не знаю, как это называется. Я… не умею это распознавать. В моей жизни не было места для чувств — только задания, прикрытие, холодный расчёт. И когда ты появилась… всё пошло не по плану.

Она замерла, не дыша.

— Я не мог понять, что со мной происходит. На базе — я слышал, как ты говоришь с ранеными. Тихо, терпеливо. Как смеялась с Сашкой, когда он рассказывал ту глупую историю про медведя. И каждый раз, когда ты была рядом… у меня внутри будто что-то сдвигалось. Словно прицел сбивался. И я злился на себя. Потому что у нас не может быть «сбитых прицелов». Не может быть слабостей.

Он провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость.

— На прощанье… когда мы говорили тогда… я сказал тебе те слова, потому что боялся. Боялся, что если допущу что-то большее — подведу. Подведу тебя, команду, себя. А ещё… — он замолчал, подбирая слова, непривычные, невоенные. — Я думал, что это просто… реакция на стресс. На опасность. Что пройдёт.

— А не прошло? — она спросила так тихо, что он скорее прочитал по губам.

— Нет. — Он качнул головой. — Не прошло. И когда сегодня увидел тебя… понял, что ошибался. Это не прошло. Оно стало… тише. Но не ушло.

Он посмотрел ей прямо в глаза, уже ничего не скрывая.

— Я не знаю, любовь ли это. Не знаю, как это чувствовать «правильно». Но я знаю, что ты — единственный человек, рядом с которым мне не нужно быть «Кротом». Не нужно считать угрозы и выстраивать периметр. И это… это пугает больше, чем любой бой. Потому что я не знаю, как с этим жить.

Он медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его серых глазах, всегда таких отстранённых, теперь пылал живой, тёплый огонь — смесь боли, тоски и невероятной нежности. Он протянул руку, его пальцы коснулись её щеки, провели по линии скулы, отодвинули прядь волос.

— Анют… — прошептал он, и в этом слове была вся его неприкрытая, хриплая нежность.

Он расстегнул свой ремень безопасности, преодолел разделяющее их пространство и наклонился к ней. Его движения были неторопливыми, полными почти благоговейной осторожности, как будто он боялся спугнуть мираж.

Медленно, почти не дыша, провёл большим пальцем по её нижней губе — грубовато, вопросительно. Она прикрыла глаза, позволив. Тогда он наклонился и коснулся её рта уже по-настоящему.

Сначала — лишь губами, но почти сразу язык нашёл её — не напористо, а ищуще, исследующе. Он впустил в себя её вкус: кофе, зима, что-то глубоко женственное, знакомое до мурашек. Рука его скользнула с её щеки на шею, пальцы уткнулись в основание черепа, под волосы, заставив её слегка откинуть голову. Он поддерживал её так, нежно, но уверенно, полностью контролируя угол и глубину поцелуя.