Но бог с ними, с внешними данными, интереснее всего были изменения, произошедшие с внутренним миром крона. И речь, само собой, шла не про глистов. Чем ближе я подбирался к Стыню, тем сильнее становился звон в ушах. Будто я медленно погружался на глубину. А еще возник какой-то первобытный животный страх. Подобное я испытывал, когда ивашкой столкнулся с кощеем Шуйским. Его промысел буквально раздавил меня, а тверской рубежник даже не заметил крохотной мошки рядом.

Вот, кстати, еще один довод, чтобы уйти в отшельники — в крепости еще оставались правцы-ведуны. Они бы рядом с кроном ходили в состоянии перманентной мигрени и с ощущением привязанных к ногам гирь. Даже мне не доставляет удовольствия находиться возле Стыня, ныне сильнейшего крона во всех мирах.

Дурц в какой-то момент остановился как вкопанный. Будто дошел до некой линии, которую переступить не мог. Стынь долгое время оставался недвижим и обернулся только когда я подобрался слишком близко. Блин, от него буквально веяло мощью, у меня даже язык стало пощипывать, словно я находился рядом с огромным Осколком Оси. Хотя, если так подумать, он сейчас таким и являлся.

— Матвей!

Он повернулся ко мне, чуть припадая на правую ногу. Благодаря эксгибиционизму крона, я разглядел широкую запекшуюся рану чуть выше правого колена. Учитывая, что на рубежниках все заживало как на собаках, с конечностью действительно произошла какая-то беда. Или рана оказалась слишком серьезной, раз он пока не смог полностью залечить ее.

Судя по тону, Стынь обрадовался моему приходу. Правда, проявилось это лишь в том, что вокруг его глаз возникли морщины. Улыбаться как нормальные люди он так и не научился.

— Ты справился, — сказал я, еще не зная, как строить диалог с ним. Почти что с богом.

— Ценой жизни этих воинов, — указал он на обложенные камнями могилы, и морщины вокруг глаз исчезли.

Я кивнул, не вполне понимая, что в таких случая надо говорить. Это в американских фильмах делают участливое лицо, прижимают руки к груди и бормочут: «Прими мои соболезнования». Максимум, что можно добиться от русских, — каменного лица и смущенного: «Извини». А еще чаще банального ступора, как, например, сейчас.

— Руслан, а ты можешь сделать, чтобы вокруг было чуть теплее? — вырвалась наружу моя идиотская натура, которая невпопад говорила всякие глупости.

— Нет, — спокойно ответил он. — Так требует хист. Он подчиняет все своей воле. Раньше промысел слушался меня, сейчас…

— Ты его? — с некоторой опаской спросил я.

— Еще нет. Но такое ощущение, что скоро все изменится. Сейчас я не сопротивляюсь хисту.

— А если… попробовать?

— То будет больно, — ответил Стынь.

— Ну, что тут скажешь, на этом плохие новости не закончились, — тяжело вздохнул я. — Короче, нарисовалась небольшая проблема с твоим новым рубцом…

Стынь слушал внимательно, буравя меня взглядом своих холодных и синих, как глубокие пресноводные озера, глаз. Несмотря на то, что я поднаторел сообщать плохие новости, тут немного тушевался. А как сказать: «Рус, короче, ты вообще красавчик, но теперь стоит Царю царей до тебя добраться, станешь неживым»? Благо, как говорят, глаза боятся, а язык без костей. Тем более мой.

Тут работал эффект малой порционности. Сначала сообщаешь одну плохую новость, затем разбавляешь ее разговорами ни о чем или еще чего доброго — парой комплиментов. Потом выдаешь вторую плохую новостью. Главное, чтобы эти вести не были как ядерная бомба. Типа: «У вас, кстати, рак. Зато прическа отпад. Посоветуете барбера?».

Стынь принял известия стойко. Более того, мне даже показалось, что он с каким-то странным облегчениям выдохнул. Может, это я что-то не то ляпнул? Или Руслан с детства хотел играть за команду неживых? Да нет, сколько его помню, всегда отзывался о Царе царей и его пацанятах с явным неодобрением.

— Хорошо, — заключил крон, когда я закончил.

— Мне кажется, это слово слегка не подходит, — осторожно поправил его я.

— Со мной что-то случилось, — внезапно признался Стынь.

Я от неожиданности даже рот закрыл. Просто подобных откровений в наших непростых отношениях с Русланом раньше не наблюдалось.

— Мне стало жаль этих воинов, — продолжал он. — Жалость — давно позабытое чувство. Не думал, что способен еще его испытывать. Может, это от того, что я был с ними в отряде, ощущал их смерть. Или… или что-то случилось со мной.

Я решительно ни хрена не понимал, однако счел за благо заткнуться, когда живые боги размышляют над бренностью бытия.

— Меньше всего я хотел бы подвергнуть их опасности, — заключил Стынь. — А когда Царь царей доберется до меня, так и будет. Поэтому лучше, если такого крона как я больше не станет

От этих слов по спине побежали мурашки. Это был первый рубежник на моей памяти, который говорил о собственной смерти так… буднично. И что характерно, самый сильный из рубежников. Или я чего-то не понимаю?

— Что ты хочешь сделать? — осторожно спросил я.

— Всего лишь добиться исполнения договора, — мягко, как ему казалось, произнес Стынь.

Вот только его взгляд буквально пронзил насквозь холодными шипами. От такого не спрячешься. У меня даже сил не было глаза отвести.

— Договор? — кивнул я.

— Ты отведешь меня к источнику, — продолжал Стынь. — С той стороны, где исполняются желания. И я загадаю свое.

— Конечно, отведу, — произнес я, потому что не мог сказать иного. — Только ты помнишь, что для себя ничего желать нельзя?

— Не переживай. Я долго думал над тем, что загадать. Я знаю все уловки хромой богини. Исполни договор, а остальное тебя не касается.

— Да, конечно, — кивнул я. — Мне нужно немного времени, чтобы все подготовить.

А еще сообщить правцам, что я лишаю их лидера. И самое важное, как-то убедить чуров, что нам нужно попасть к Источнику в Скугге.

Обычно мы боимся того, чего бояться не надо. Самый сложный клубок может неожиданно легко распутаться, но в то же время то, о чем ты меньше всего задумываешься, принесет больше всего неприятностей.

Так произошло и на этот раз. Для начала я сказал Дурцу, что Стынь «устал и мухожук», причем не раскрывал все подробности — «куда» и «зачем». Обтекаемо намекнул, что наш великан внезапно зашел на Госуслуги, пока еще это можно было сделать без «Макса», и увидел, что накопил нужное количество пенсионных баллов. Разве что донес все в доступной для правца форме. И тут же сразу получил полный презрения и ненависти взгляд. Более того, Дурц положил руку на меч, словно размышляя, не стоит ли провести тест на наличие у меня аллергии на местную сталь?

— Он наш светоч, — произнес староста, почти не разжимая губ. — Наша ударная сила. Без повелителя неживые разметают нас, как ветер мусор.

— Я уже думаю над этим вопросом. Но таково решение Стыня.

— Однако принял он его, как только пришел ты.

Ну вот, снова здорово. Как удобно, когда во всем виноват один человек. Нашли, блин, тут себе карманную Набиуллину. Причем мне иногда даже делать ничего не надо, просто в сторонке стоять и впитывать в себя лучи всеобщей ненависти. Однако факт оставался фактом: после непродолжительного разговора с Дурцем от наших хороших с ним отношений не осталось и следа. А если учитывать, что староста имеет весьма немалый вес в деревне, то и с прочими правцами тоже.

Короче, надо будет как-нибудь поговорить со Стынем, чтобы он выступил с последним словом и отвел от меня все стрелки. Крону хорошо — он умирать собрался, а мне еще с этим жить.

Зато прибыло там, где я даже не ожидал. Нет, не скажу, что с чурами разговор прошел легко и непринужденно. Головы морщили свои внушительные лбы, кое-кто начесывал остатки волос, пытаясь сделать современные прически в условиях небольшого бюджета, и неуверенно переглядывался с остальными. Были и те, кто возмущенно перешептывался в духе: «Источник не игрушка, чтобы ходить туда всякому, кто захочет». Вот только таких менжевальщиков оказались единицы. Нираслав, Ладослав, Феослав да еще несколько центровых «славов», которые находились в авангарде принятия решений, заявили, что так тому и быть. И лучше будет, если Стынь действительно искупается в водах Источника и с ним что-нибудь случится, чем вручать Царю царей в руки совершенное оружие. Как я понял, к крону никто из чуров теплых чувств не питал.