— Митя здесь крутилсс… ся, а Гриша пропал.

— Вот ведь действительно, кому война… Интересно, что он задумал?

— Не хочу ни на кого наговаривать, но я тут сс… слышала от одного чура, что пропала пара каких-то артефактов в главном хранилище.

— И где это главное хранилище?

— Бесс… понятия. Но Гриша явно знает, — повеселела Юния.

Хотя бы стало ясно, чего этот бес тут шоркался с видом вора, на котором давно сгорела последняя шапка. Значит, артефакты. Интересно, и как он собирается пронести их, если обратно его могут провести только чуры или я? Нет, все-таки Григорий при всей своей хитрости обладал небольшим нюансом — эта хитрость была исключительно крестьянской. Это когда ты на голубом глазу заявляешь, что варенье не ел, а вот старшего брата на кухне видел, только рот липкий именно у тебя. Но вообще оптимизм Григория, который планировал жизнь практически на следующую десятилетку — поражал. Он либо что-то знал, либо был круглым дураком.

Я даже предпринял тщетную попытку найти беса, правда, сам не знал, зачем. Ну вот найду я его и что будет? Как перевоспитать того, кто перевоспитываться не желает? А грозить лишний раз, а после ничего не делать — лишь подрывать свой авторитет. Вот кого надо посылать к Источнику, он с Ягой не то, что договорится, так она ему еще и должна будет. Ну, или дезинтегрирует так, что от беса в назидание потомкам останется лишь прядь рыжих волос. С одной стороны, Григорий подобное давно заслужил, с другой, все же жалко.

Пробродив пару часов без всякого толка и несколько раз наткнувшись на Митю, с которого я тоже взял слово держаться поближе к гнезду грифонов, я с помощью ключа выбрался наружу, чуть выше деревни.

Волоты действительно расстарались на славу — сначала нашли внушительные камни, а затем выложили из них кривоватые фигуры, издали похожие на круги. Получилось криповенько, но вроде как ничего. Я даже спустился к самому подножию — отсюда композиция смотрелась как нечто единое целое. Просто камни, которые лежат на проходе, вот был бы у неживых квадрокоптер — хана нашему плану.

Чуры тоже подошли к делу с полной ответственностью — отправились в ту самую плодородную почву и нафигачили там несколько десятков рамок. Только не раскладных, какие были у меня, а треугольных, связанных между собой какой-то крепкой травой вроде осоки.

Мы с Нираславом даже проинспектировали нескольких лазутчиков, которые должны были поджидать приближение врага. Выглядели чуры, облаченные в серые плащи под стать цвету камней, вообще незаметно. Их можно было почувствовать разве что с помощью хиста. Но учитывая наличие невдалеке мощного промысла волотов, который перебивал все остальное, обнаружить их являлось действительно сложной задачей. Разве что по рамкам-треугольникам.

Нираслав даже попытался вновь поднять вопрос о межмировых камикадзе — ничего не должно было поставить под угрозу великий план по спасению Прави. Я даже задумался, может, чуры действительно не так уж хотят жить, если только и ищут повода самоубиться? Короче, я снова отверг ненужное самопожертвование, решив вопрос легко — чуры должны были просунуть руку в рамку, а затем лечь на нее и укрыться плащом. И овцы сыты, и волки целы. Ну, или как там правильно — здесь уже давно все кверх ногами. Хотя судя по недовольному взгляду Нираслава, он пошел думать дальше, как можно убить во имя благой цели побольше своих братьев.

Правцы крохотными точками вставали позади могучих волотов. Если сильно не приглядываться, то в закатном солнце их можно было разглядеть лишь когда те шевелились. Но основное мое внимание оказалось приковано к могучим великанам. Даже в сумерках они заметно выделялись из общего пейзажа, подобно ожившим статуям древнегреческих богов. Если бы те вооружились кривыми дубинами и палицами.

Я даже не заметил, как рядом появился Нираслав, который подошел ко мне, явно нервничая.

— Уже близко, — сказал он.

— Я надеялся, что мы переждем эту ночь. При свете дня сражаться как-то приятнее.

Я повернулся к голой выжженной степи, где еще не так давно бесчувственными истуканами стояли воины Царя царей. После побоища Стыня чуры вместе с правцами разобрали сотни тел, перенеся куда-то прочь, и там похоронили их по всем обычаям. Ветер песком присыпал землю, скрыв всякие следы смертоубийства, подготавливая отведенную местность для новой битвы. Своеобразного второго раунда затянувшегося противостояния.

Там, где небо сливалось с землей, у самой кромки алой нити горизонта, сейчас вздымались клубы пыли. Воинство неживых собрало силу для последнего, решающего удара. И именно сегодня мы должны были выяснить, чья правда сильнее.

Я обернулся к Нираславу, этой умудренной тысячелетней нечисти, которая повидала и разрушение старой Оси и исход существ из этого мира. Обернулся и обратил внимание, как главного чура заметно потряхивает.

— Ты боишься, Нираслав?

Он поднял свою морщинистую почти лысую голову ко мне и не сразу, но кивнул. А меня словно током пробило. Этот древний чур боялся, по-настоящему, без дураков. У меня же словно все эмоции вырубило. Будто какой-то предохранитель сработал — слишком долго я выкручивал все на максимум и наконец устал.

— Обычно говорят, что мы боимся не темноты, а того, кто в ней прячется, — сказал я. — А это точно не наш случай. Мы знаем врага в лицо и сделаем все, чтобы сегодня сломать ему хребет.

Я повернулся и стал взбираться на гору, чтобы занять лучшую позицию, а Нираслав торопливо засеменил за мной. В моей крови плескался адреналин, а сердце отплясывало чечетку. И больше всего мне хотелось, чтобы это сражение наконец началось, потому что сил ждать уже больше не было.

В красивых голливудских фильмах с многомиллионным бюджетом генеральные сражения всегда начинаются эпично. Две огромные армии сходятся в просторном поле, трясут оружием, военачальники проезжают вдоль выстроенных рядов, подбадривая воинов, а затем все срываются с места, чтобы сбиться в единую куча-мала.

Неживые блокбастеров явно не смотрели. Потому что их марафонский забег без всяких пауз перешел в лобовую атаку. Орда принесла с собой запах зноя и пыли. Они обрушились множеством звуков: скрипом кожаной обуви, лязгом доспехов, рокотом перекатываемых под подошвами ног голышей, звоном мечей.

В ночных сумерках это выглядело невероятно жутко — мощная антрацитовая волна мягко накрыла собой камни и обрушилась на защитников. Чтобы не оцепенеть от страха, я даже переключился на «рубежное» зрение, где наблюдал не столько за рубежниками, сколько за их хистами. И вот тут картина была немного иной.

Промыслы неживых достаточно сильно отличались от наших. И по структуре, и по завихрениям, и, что самое главное, по цвету. Они были какими-то серыми, безликими, не отличающимися друг от друга.

Особенно приятно было смотреть на эту массу мышиного оттенка, с которой начали происходить неприятные изменения. Неприятные, конечно, для неживых. Потому что внезапно в импровизированной реке стали образовываться прорехи — будто ее воды резко ушли в грунт.

Само собой, я знал причину этого явления — орда неживых вошла в границы выложенных волотами камней-порталов, которые резко активировали чуры. Причем, нечисть сделала все четко, как им и говорили — не стала телепортировать сразу всех, а сначала пропустила ударную группу и «вырезала» середку, отделив нападающих от основной части орды.

А с передовыми отрядами уже разбирались волоты. Неживые обрушились на великанов россыпью заклинаний и лязгом оружия. И потерпели полное фиаско. Родовая магия могучей нечисти довольно сильно оберегала волотов от любого волшебного урона. Может быть не полностью, но для первого удара промысла великанов хватило. Даже попытки неживых давить напрямую разбились о равнодушный щит непонимания волотов. Хист просто огибал их, пытаясь найти хоть какую-то цель, но до правцев не успевал добраться. Великаны не зря ели свой хлеб.

В воздух взметнулись кривоватые палицы и дубины, а вместе с ними и тела неживых. Изуродованные, деформированные, испускающие последний дух. Вибрировал под ногами камень, сотрясался воздух от каждого удара, хрустели кости. Сражение украсилось резкими выплесками хиста, покидающего истерзанные оболочки. С точки зрения рубежника в моменте все выглядело невероятно эффектно, будто внезапные фейерверки взметнулись в небо. Однако смерть оставалась смертью — уродливой и нелепой. Даже когда речь шла о неживых.