Заснуть не получалось. Даже после самого тяжелого боевого выхода раньше Ловец всегда умел отключиться, растворяясь в усталости и быстро погружаясь в сон. Сейчас же он лежал на нарах, уставившись в низкий потолок блиндажа, где отсветы от догорающих углей в приоткрытой печурке плясали причудливыми багровыми бликами. Генератор замолчал. Похоже, топливо для двухтактного движка, состоящее из смеси масла и бензина, снова закончилось.

До утра заправить небольшой бак генератора было нечем. Трофейная канистра с готовой смесью иссякла. А чтобы где-то достать новую, предстояло просить Орлова. Ведь ни бензин, ни машинное масло в роту Громова никто централизованно не поставлял. Зачем это пехотинцам? Им полагалось лишь совсем немного масла для наполнения маленьких походных оружейных масленок, а бензин и вовсе положен не был.

Перестрелок этой ночью пока не происходило. И в тишине слышалось лишь потрескивание углей в печурке, да храп Смирнова, заснувшего в противоположном углу богатырским сном. Ветров тоже дрых, но не храпел, лишь посапывая и ворочаясь. Послушав рассказ о неудачной вылазке, он демонстративно сокрушался, что не пошел на этот раз вместе с группой. Но, Ловец по глазам видел, что парень немного лукавит и не слишком расстроен тем, что остался охранять их блиндаж, не попав под немецкие пули, как Чодо.

Сон не шел к Ловцу, потому что не отпускали мысли о встрече с дедом. Ведь всего каких-то несколько часов отделяли его от этого предстоящего события! И он перебирал в уме возможные сценарии, как заговорит с предком. Вот только, все они казались нелепыми и даже опасными, ведущими к самым непредсказуемым последствиям. Тем не менее, Ловец прогонял их в своей голове снова и снова:

«Допустим, сценарий первый: полная правда. Скажу ему, молодому парню: 'Здравствуй, дорогой и любимый дедушка! Я твой родной внук, прямой потомок! Попал сюда из 2023 года, прямиком из-под Бахмута, переместился в прошлое с помощью какого-то экспериментального снаряда, которым меня хотели убить враги, но не убили, а только переместили сквозь время сюда, в 42-й год, сами того, наверное, не подозревая, что их новый снаряд обладает подобным удивительным действием. А я, дедушка, всю жизнь воспитывался на памяти о тебе, на твоем примере, потому что ты геройски погиб на этой войне. Я стал воином, снайпером, как и ты. И вот теперь я намерен тебя спасать, потому что знаю о том, что ты погибнешь здесь в марте». Какая будет его реакция? Сочтет меня контуженным, психом, опасным фантазером или провокатором, но вряд ли поверит в такое. В лучшем случае, меня изолируют и начнут допрашивать с пристрастием, поскольку моя версия, которую изложил тому же Орлову, сразу рассыплется. Нет, не пойдет!

Сценарий второй: полуправда. Скажу, например, так: «Я снайпер из особого резерва. Видел заметку о тебе в „Красной звезде“. Ты талантлив, отлично стреляешь, и мне нужен такой напарник». Это гораздо проще и вполне сработает на уровне моей формальной легенды. Но этого мало. Как смотреть в глаза человеку, которого знаешь с детства по рассказам родных и фотографиям, который для тебя — пример, гордость, легенда и боль от потери, и, при этом, притворяться просто старшим товарищем? Как скрою дрожь в голосе, когда буду звать его просто «Коля»? Как не выдать себя эмоциями? И ведь он обязательно что-нибудь почувствует и начнет расспрашивать.

Сценарий третий: дистанция. Держать его в группе строго, как подчиненного. Постараться обойтись без всяких сантиментов и объяснений. Только приказы, только боевые задачи. Но это потребует от меня постоянной борьбы с самим собой. И дед обязательно почувствует фальшь! Вот и получается, что я не готов к встрече с ним, — с горькой ясностью понял Ловец. — Совсем не готов!'

Он умел маскироваться, умел ориентироваться в бою, скрывать страх и терпеть боль. Но скрывать правду от самого близкого человека, которого так стремился увидеть, на примере которого вырос, но который сейчас был так молод и так далек от понимания этой страшной правды о чудовищных потерях в этой войне и о том, к чему придет Советский Союз вместо построения коммунизма… Это была задача совсем иного порядка. Психологическая дилемма. И Ловец не знал, хватит ли ему воли решить ее так, чтобы и деда не подвести, и себя не подставить?

Он вспомнил бабушкины слова, сказанные много десятилетий спустя после этой войны, когда она уже совсем состарилась и сильно болела незадолго до смерти, но все еще с прежней любовью смотрела на фотографию погибшего деда, рассказывая уже повзрослевшему внуку: «Коля такой был… энтузиаст. Светлый, добрый, бескорыстный, готовый прийти на помощь… И он искренне верил во все это — в коммунизм, в Сталина, в мудрость партии, в советских людей, в справедливость, в то, что после войны все будет по-честному. Так и погиб с этой верой. Может, и к лучшему, что не дожил, не увидел…» Ловец тогда, в юности, еще не прочувствовал и не понял до конца эту горькую мудрость. Теперь понимал, но не знал, как же рассказать этому «светлому» юноше «энтузиасту» о развале огромной страны, победившей в страшной горячей войне Германию, но проигравшей «Холодную войну» тем самым союзникам, которые сейчас, в 1942-м, поддерживали СССР ленд-лизом? Как намекнуть этому «строителю коммунизма», что его идеалы будут растоптаны, извращены, осмеяны? Что все усилия тщетны и, в конце концов, победит капитализм? Это было бы убийством деда. Не физическим, но, возможно, более страшным — убийством его идеалов, всего того, во что дед верил и ради чего воевал.

В ту ночь Ловец так и не поспал. И когда перед рассветом в блиндаж, осторожно ступая, вошел Орлов, снайпер уже сидел на краю нар одетый, протирая при свете огня в печурке ветошью ствол своей «Светки». Движения его были автоматическими, а лицо напоминало застывшую восковую маску, лишенную эмоций. Но внутри у него по-прежнему бушевали противоречивые мысли. И он никак не мог выработать четкий план того, как же поведет себя с дедом.

— Ваш Денисов уже прибыл в расположение роты, — тихо сказал особист. — Ожидает на КП у Громова.

Ловец кивнул. Он встал осторожно, чтобы не разбудить Смирнова и Ветрова, и зачем-то надел свой необычный маскхалат. Он сделал это машинально, словно то был некий доспех, защищающий от лишних эмоций, маска бесстрастного специалиста, обезличенного «товарища Ловца», за которой можно было спрятаться от бурных эмоций при встрече со своим живым дедушкой.

Дорога до блиндажа ротного показалась бесконечной. Небо на востоке светлело, и по вымерзшим траншеям, чуть пригнувшись, уже брели проснувшиеся бойцы, тащили котелки с едой, слышались обрывки разговоров, тихая ругань и кашель. В морозном воздухе затрещали пулеметы и начали «петь» мины, разрываясь пока с перелетами. Обычное пробуждение на переднем крае в этом позиционном тупике. А Ловец шел за Орловым, не обращая ни на что внимания, весь сосредоточившись на том, чтобы дыхание было ровным, лицо — суровым, а шаг — твердым.

В блиндаже Громова пахло махоркой, луком и вареной картошкой. Сам ротный, мрачный и не выспавшийся, сидел у телефонного аппарата и записывал какие-то указания, что-то отмечая на карте. Рядом, у печурки, стоял он. Рядовой Николай Денисов. Вживую он казался еще моложе, чем на фотографиях. Высокий, плечистый, но еще с юношеской угловатостью в движениях. Лицо, обветренное, но без морщин, с ясным, открытым взглядом, который сразу уткнулся в Ловца. На Денисове была полинялая шинель, а на ногах — поношенные сапоги. За плечами — брезентовый вещмешок, в руках — «Светка» с оптическим прицелом и с аккуратно обмотанным белой тканью стволом.

— Товарищ снайпер, рядовой Денисов прибыл в ваше распоряжение по приказу командования, — отрапортовал он четко, по-уставному, голос, немного скрипучий от холода, был полон готовности к службе и уважения к командиру группы, к засекреченному снайперу из Особого резерва, как ему уже сказали про Ловца.

В этот момент Ловец увидел не просто своего деда с фотографии и не просто бойца. Он увидел мальчишку, который еще вчера, кажется, гонял мяч на стадионе «Динамо», с жаром спорил о чем-то на комсомольском собрании, влюблялся в красивую девушку с соседней улицы, которая потом стала бабушкой самого Ловца. И этого мальчишку война загнала в промерзлый окоп под Ржевом, дала в руки винтовку и приказала убивать оккупантов. Но не сломала. Не погасила тот внутренний свет, что читался в его глазах.