— Пусть доносит. Посмотрим, что это ему даст, — пожал плечами Ловец. — Но сейчас я должен сделать свою работу.

В штабе 9-го армейского корпуса, размещенном в Гжатске, начальник контрразведки, офицер незаметной внешности, майор Густав фон Браухвиц, отложил очки в футляр и медленно, с видом усталого человека, потер переносицу. Перед ним на старом письменном столе, принадлежавшем раньше какой-то советской партийной конторе, лежали два противоречивых документа. Слева — сухой, лаконичный вчерашний рапорт от начальника оперативного отдела о стабилизации фронта на участке 87-й пехотной дивизии. Справа — сегодняшнее донесение фельджандармерии, отчет уцелевшего унтер-офицера связи и сводка потерь 2-го батальона 187-го пехотного полка этой же самой дивизии.

Майор взял последнюю бумагу и перечитал ее еще раз. Высота 87.4, контролирующая подступы к деревне Иваники и, что важнее, прикрывающая дорогу на Семеновское, была потеряна. Причем, потеряли ее не в ходе ожесточенного многочасового штурма превосходящими силами противника, не под непрерывной бомбежкой и не под сокрушительным ударом артиллерии. Она была оставлена после ночного нападения неизвестных диверсантов, в котором батальон потерял почти весь командный состав штаба. Погиб и начальник связи. Были уничтожены три автомашины, бронетранспортер и склад горючего. Потери личного состава в ходе ночного инцидента — 17 человек убитыми, включая опытных пулеметчиков, выбитых приоритетно. И все это, судя по разрозненным показаниям выживших, — дело рук небольшой, возможно, даже одиночной диверсионной группы! «Предположительно, партизаны или десант», — написал в предварительном заключении начальник контрразведки дивизии.

Фон Браухвиц, кадровый офицер, прошедший Польшу и Францию прежде, чем осесть в отделе «Абвер-3» на Восточном фронте, ненавидел неопределенность. Он презирал слова «предположительно», «возможно» и «вероятно». Война представлялась ему точной наукой, сродни математике, где известные переменные — сила, позиция, снабжение — давали предсказуемый результат. Здесь же была неизвестная величина и непонятная причина, заставлявшая его делать предположения. И это раздражало его сильнее, чем сам факт потери высоты.

Он поднял голову и взглянул на двух офицеров, стоящих по стойке «смирно» перед его столом. Гауптман Райнер Шульц, начальник его оперативной абвергруппы при корпусе, человек с лицом бухгалтера и глазами хищной птицы. И лейтенант Эрих Хагенау, его собственный адъютант, молодой, но уже достаточно опытный, воюющий против русских с самого начала, осторожный и педантичный.

— Гауптман Шульц, — голос майора был тихим, оттого еще более опасным. — Ваше заключение. Все-таки партизаны?

Шульц слегка кашлянул и высказал свое мнение:

— Маловероятно, господин майор. Местные партизанские группы, по нашим данным, слабы, плохо вооружены и действуют далеко в тылу, обычно, против наших коммуникаций. Их тактика — мины на дорогах, нападения на обозы. Но не ночные атаки, вроде этой, на укрепленный штаб батальона с одновременным уничтожением командного состава и систем связи. Это почерк профессионалов.

Майор уточнил:

— Значит, вы склоняетесь к версии, что действовал русский ОСНАЗ? Диверсанты-парашютисты?

Шульц постарался, чтобы ответ звучал убедительно.

— Возможно. Но есть несоответствия. Во-первых, никто не видел парашютов в небе. Во-вторых, выжившие солдаты с передовой, те, что находились в окопах, единодушны: еще до происшествия в штабе батальона, перед самым отходом из деревни Иваники, они подверглись снайперскому обстрелу с фронта. Пулеметчики выбивались с поразительной точностью. Один из фельдфебелей утверждает, что пули приходили беззвучно, или звук выстрела был крайне глухим, совершенно незаметным на фоне другой стрельбы, которая в это время производилась обеими сторонами. Причем, выстрелы оказывались очень точными и убойными. Попадания причиняли страшные раны. На месте гибели пулеметчиков нашли пули от патронов 12,7 мм, словно от противотанкового ружья или крупнокалиберного пулемета. Это совсем не характерно для русских снайперов, которые используют стандартные винтовки. Кроме того… — Шульц сделал паузу, выбирая слова, — вызывает вопросы масштаб разрушений на КП батальона. Взрыв бронетранспортера был такой силы, что убило пехотинцев в кузове. Это указывает на использование значительного количества взрывчатки, которую диверсанты физически вряд ли могли пронести с собой на большое расстояние в глубокий тыл без обнаружения.

— Ваш вывод? — нетерпеливо спросил фон Браухвиц.

— Я склоняюсь к версии о действии специальной разведывательно-диверсионной группы, но заброшенной не способом парашютного десантирования. Похоже, они сумели просочиться в тыл со стороны фронта и использовали тайники, заложенные русскими заранее на этом участке, еще до нашего наступления на Москву. И, они явно координировали свои действия с фронтальной атакой, предпринятой русской пехотой. Их целью мог быть не просто захват высоты, а дестабилизация всей линии обороны на стыке 187-го и 189-го наших полков, создание бреши для возможного последующего прорыва крупных сил.

Майор тяжело откинулся на спинку стула, скрипнувшую под его весом.

— Прорыв? Вряд ли. По моим данным, у них нет здесь сил для прорыва. Русские исчерпали свои резервы, предназначенные для контрнаступления под Москвой. Или вот-вот исчерпают, — в его голосе прозвучала уверенность в своей правоте. И он добавил:

— Я думаю, что тот гауптман, который принял командование батальоном, проявил непростительную слабость. Паника, порожденная его трусостью штабной крысы. Вот что это было!

— С вашего разрешения, господин майор, я вставлю свое наблюдение, — тихо сказал лейтенант Хагенау. — Из доклада следует, что связь была нарушена не просто перерезанными проводами. Радисты докладывали о мощных помехах в эфире. Рация в их штабе захлебывались в этот момент шумом. Это еще раз подтверждает мнение, что действовали профессиональные диверсанты, которым известны наши частоты связи и у которых есть соответствующая аппаратура для глушения.

Фон Браухвиц нахмурился. Технические детали выходили за рамки привычной для него картины боя с русскими. Помехи… Бесшумные выстрелы… Точечное уничтожение ключевых фигур в управлении батальоном. Это пахло чем-то новым, каким-то экспериментальным русским подразделением, умеющим просачиваться в тыл незаметно. Ведь никаких парашютов в небе ни один немецкий наблюдатель в этом районе, действительно, не заметил.

— Что вообще известно о русских на этом участке? Может, у вас есть информация от пленных? — спросил майор.

Шульц открыл свою папку с оперативной информацией.

— Да, несколько дней назад от них был перебежчик. Он дал показания, что командует 3-й стрелковой ротой 2-го батальона некто лейтенант Сергей Громов. 24 года. Выпускник военного училища. Воевал с начала войны. Характеризуется перебежчиком, как достаточно грамотный, но ничем не выдающийся командир. До вчерашнего дня эта рота не проявляла особой активности, неся серьезные потери в попытках безуспешных атак наших позиций. И вдруг… такой внезапный всплеск эффективности.

— «Вдруг» не бывает, — отрезал майор. — Либо этому русскому лейтенанту прислали какое-то существенное и хорошо обученное подкрепление, либо… дали грамотного советника. Возможно, снайпера. Или же координатора группы диверсантов.

Майор встал и подошел к карте, висевшей на стене. Его палец ткнул в точку у деревни Иваники, затем провел линию к Минскому шоссе. И он вновь заговорил:

— Ночью они взяли высоту. Их следующая логичная цель — попытаться развить успех, ударить по нашей артиллерийской позиции «Вальдхаус», которая прикрывает этот сектор. Или по узлу связи у развилки. Русские диверсанты такого класса способны на весьма дерзкие вылазки, пока мы не опомнились.

— Артиллеристы батареи «Вальдхаус» уже предупреждены о ночном нападении. Батарея приведена в повышенную готовность, — доложил Хагенау.