Деревня Иваники, или то, что от нее осталось, пылала. Черный, чадящий дым от догорающих после недавнего артналета горящих хат, стелился по улицам едкими серыми струями, заставляя красноармейцев кашлять. Искры, тлеющие угли и горячий пепел, оставшиеся от многих строений, были полезны лишь с той точки зрения, что немного согревали морозный воздух и самих бойцов. Дым заволакивал все вокруг, нависая сверху и закрывая тусклое февральское солнце. Но бойцы на позициях в наскоро обустроенных траншеях, пробитых в мерзлой земле, не смотрели по сторонам. Все их внимание сосредоточилось на отражении немецкой атаки. Батальон, присланный в Иваники с боевой задачей развития успеха вокруг высоты, взятой ротой Громова, теперь оказался в глухой обороне.

Треск пулеметных очередей, свист пуль над головами, разрывы минометных мин и даже танковых снарядов — все это после утренней бомбежки и двух артобстрелов представлялось защитникам деревни уже чем-то несущественным и не слишком опасным в сравнении с тем, что произошло до этого, когда батальон сделался мишенью для вражеских бомбардировщиков и тяжелых орудий. Ведь они, в отличие от остатков роты Громова, засевшей на высоте в добротных траншеях, отбитых у немцев, находились почти что на открытом месте. Сколько-нибудь годную систему полевых укреплений они просто не успели сделать, как немцы накинулись на них, не давая прийти на помощь к бойцам Громова, чтобы развить успех на направлении.

Положение в батальоне складывалось критическое. Несколько десятков красноармейцев были убиты, еще больше получили ранения. Половина командного состава погибла. Управление терялось на глазах. И младшему лейтенанту государственной безопасности Орлову пришлось срочно взять командование на себя, чтобы попытаться хоть как-то выправить положение.

Он стоял на наблюдательном пункте, размещенном в развалинах амбара на краю деревеньки, внимательно разглядывая в бинокль происходящее. Все было предельно ясно. Немцы пытались вклиниться, чтобы окружить высоту, отрезать ее от подкрепления, а затем добить там остатки роты Громова. Орлов понимал, что положение сложилось отчаянное и, если не принять меры немедленно, то фрицы осуществят свой замысел. И тогда… Нет! Надо держаться во что бы то ни стало! Нельзя допустить, чтобы враги высоту взяли, иначе «Ночной глаз» или погибнет, или попадет в руки к немцам вместе со всеми своими уникальными приборами!

При мысли про «Ночного глаза» в лице Орлова мелькнуло что-то вроде страха. Ведь он сам инициировал приказ группе Ловца не отойти в тыл, а закрепиться на той высоте, понимая ее тактическую важность! Теперь же эта высота на глазах становилась беспомощным островком в море нового немецкого наступления, и судьба тех, кто на ней находился, включая его агентов Смирнова и Ветрова, висела на волоске так же, как и его собственная. «Надо продержаться, выполнить приказ… — подумал Орлов, глядя на карту. — Но, чтобы удержать эту высоту, нужно хоть что-то иметь в резерве. Вот только, резервы не успевают, а промедление сейчас подобно смерти!» Решение созрело в голове у Орлова мгновенно. И он понял для себя, что бессмысленно пассивно ждать, когда немцы завершат свой удар, и высота окажется отрезанной. Надо действовать активно, атаковать, а не медлить! Он вызвал старшего лейтенанта Ершова, исполняющего обязанности начштаба после гибели остальных батальонных командиров, сказав ему:

— Собери всех, кого можешь, в штурмовую группу. Мы попробуем прорваться к высоте на ее деблокаду. Нанесем удар в основание немецкого клина, который давит на высоту Громова, пытаясь отрезать ее от нас. Там до сих пор остатки роты отчаянно сопротивляются, и наш решительный удар может переломить ситуацию. Попробуем пробиться к своим…

Сам он в этот момент подумал: «Или же… мы просто умрем там вместе с ними, как крысы в ловушке».

Ершов смерил его долгим взглядом. Это казалось безумием. Шансов для прорыва к высоте почти не оставалось, но и спорить с особистом, внезапно заменившим собой погибшего комбата, Ершов тоже не собирался.

— Немцы уже между нами и высотой, — заметил он, указывая на карту.

— Да. Но там перелесок и овражек. Если быстро ударить по краю болота, то шанс прорваться есть. Немцы не успеют закрепиться, — сказал Орлов.

— Хорошо, — хрипло согласился Ершов, поправляя ушанку с красной звездой.

— Командуй сбор! Только скажи людям, что не для отхода. Для удара.

Ершов поспешил к мерзлым окопам, а Орлов, прихватив свой ППШ, пошел следом. Его миссия наблюдения за Ловцом внезапно обрела новый, страшный смысл. Теперь ему нужно было не изучать загадочного снайпера, а попытаться спасти его, чтобы сохранить для командования эту невероятную загадку. Или, на худой конец, не дать ему и его уникальным приборам, откуда бы они ни были, попасть в руки немцев. Операция «Ночной глаз» вступала в новую фазу.

Каждый выстрел, каждый щелчок затвора «Светки» отдавался в сознании Ловца странным, горьким эхом, словно отражением реальности в его сознании. Реальности даже не этого февральского морозного дня, не вонзающейся в небо черной стены дыма над горящей деревней Иваники и не оглушительного грохота немецких орудий. Это было эхо воспоминаний попаданца, принесенных из будущего. Из тишины и спокойного свечения экрана монитора, где когда-то, в другой жизни, он сам, тогда еще подросток, на долгие часы погружался в историю этого самого «Ржевско-Вяземского выступа» в годы Великой Отечественной. В историю, которая для него тогда была далеким прошлым, где когда-то погиб его дед, а сейчас неожиданно сделалась страшным настоящим.

«…Я убит и не знаю — наш ли Ржев наконец?..» Строчки Твардовского, выученные еще в школе, крутились в голове Ловца навязчивой, зловещей музыкой. Он стрелял в очередного немецкого унтера, который пытался повести в атаку новую цепь пехотинцев, а видел не только его искаженное лицо, а строки из какой-то исторической статьи или мемуаров: «Все поле до горизонта, сколько хватало взгляда, сплошь было усеяно трупами молодых красноармейцев…»

Казалось невероятным, но Николай Денисов, его дед, сейчас лежал рядом, целясь в другого немецкого унтер-офицера, и Ловец поймал себя на мысли: «А, может, этот парень на прицеле у Коли — один из тех, о ком писал в письме, опубликованном через годы после этой войны, какой-то немецкий ефрейтор: 'Часто те, из подкрепления, жили только часы, пока этот ад не перемалывал их или же не выплевывал назад покалеченными или просто ранеными…».

Ловец зарядил в «Светку» очередную обойму, и на секунду перед глазами встал не дым боя, а сухая, академическая фраза из какой-то монографии: «Ржевско-Вяземский выступ образован в результате неудачных наступательных операций Красной Армии зимой-весной 1942 года». Но, он хорошо понимал, что все происходящее вокруг него — не какая-то абстрактная «неудачная операция», а суровая реальность! Вот она, эта «неудача» — вонзается в землю с воем танковых снарядов, вздымая фонтаны мерзлой грязи совсем рядом. Вот она ползет серыми шинелями по глубокому снегу заснеженного поля, и он, Ловец, методично, как конвейер, отправляет в вечность немецких командиров нижнего звена одного за другим. Он сам теперь превратился в часть этой гигантской, бесчеловечной мясорубки, которую потом историки назовут одним из самых кровопролитных и бесплодных сражений войны.

«Атаки проваливались, но советские командиры не пытались найти другое решение… Они вновь и вновь бросали людей и танки вперед на том же участке…», — вспомнил Ловец строчку из воспоминаний какого-то немецкого офицера. Именно это и происходило сейчас, но с другой стороны. Немцы, озлобленные потерей высоты, бросали вперед пехоту волна за волной, не считаясь с потерями. Так же, как это делали наши под Ржевом в том же 1942-м. Сейчас та же самая страшная логика позиционной бойни присутствовала и с немецкой стороны: взять холм ценой любых потерь. Только теперь он был тем, кто срывал эти бессмысленные попытки. Он снова ощутил себя особым спецом, кого бросают на передний край, чтобы заткнуть дыру в обороне и остановить врага. Тем, кто должен выстоять любой ценой, сорвав вражескую атаку.