«Здравствуй, дед», — прошептал про себя Ловец. Но вслух сказал, стараясь, чтобы голос звучал сухо и деловито:

— Вольно. Рад, что прибыл. Читал о твоих успехах в газете.

Николай Денисов слегка выпрямился, в глазах его мелькнула гордость, и он выпалил:

— Постараюсь оправдать доверие!

Лейтенант Громов, наблюдавший за сценой встречи этих двоих, хмыкнул:

— Опять ты, Ловец? Отряд под себя собираешь в такую рань? Ладно, забирай своего ворошиловского стрелка, а то он у меня уже половину всей картошки с луком прикончил. Только смотри, чтоб не подвел. У нас тут не на стрельбище.

— Не подведет, — коротко бросил Ловец, уже отворачиваясь. — Пойдем, Денисов. Покажу, где разместишься и расскажу о наших задачах.

Он повел Николая за собой по траншее к своему блиндажу, чувствуя на спине его пристальный, изучающий взгляд. Молодой снайпер шагал за ним легко, внимательно и с интересом оглядывая позиции роты, несмотря на усталость с дороги, проделанной пешком в ночи сквозь пургу за провожатым.

— У вас тут, товарищ Ловец, порядок куда больше, чем у нас на прежнем участке, — не выдержал он, нарушив молчание. — Траншеи полного профиля и бойцы выглядят… не такими усталыми.

— Порядок — залог выживания. Немцы это хорошо знают, потому и строят такие добротные траншеи и блиндажи, которые мы отбили у них, — отозвался Ловец, не оборачиваясь. — А наши беспорядок и неразбериха только кормят немецкие пулеметы. Так что есть, чему учиться у противника.

В бывшем блиндаже немецких связистов, где уже возились у котелка с кашей, сдобренной ленд-лизовской тушенкой, Смирнов и Ветров, Ловец представил им новичка, потом кивнул ему на свободные нары в углу.

— Это твое место. Вещи сложишь там. Сейчас отдохнешь с дороги, потом начнем боевую учебу. Первое — изучение местности и правил работы в нашей группе.

Николай аккуратно снял вещмешок, поставил винтовку к стене. Его взгляд сразу упал на разложенные на верстаке приборы Ловца — тепловизионный прицел, сканер частот и остальное. Глаза рядового расширились от неподдельного изумления.

— Это… что? Ваше секретное оружие, товарищ снайпер? — спросил он почти благоговейно.

— Мои инструменты, — поправил Ловец. — Они помогают видеть ночью, определять дистанцию, слушать и заглушать вражеские частоты. Часть из них тебе покажу и, может быть, даже доверю. Только, это позже. Сначала ты должен показать мне все, что умеешь делать без них.

— Понятно, — кивнул Николай, но его взгляд все еще скользил по загадочным устройствам. — Наши ученые, наверное, такие же полезные приборы сделают после войны для народного хозяйства, когда победим и вернемся к поступательному строительству коммунизма.

Ловец отвернулся, делая вид, что копается в рюкзаке. Эта фраза, сказанная с такой простой и несокрушимой верой, обожгла, как раскаленное железо. Знал бы он, что будет на самом деле! Какой уж там коммунизм, одна бравада, закончившаяся полным развалом СССР!

— Да, — хрипло пробормотал Ловец. — После войны… много чего будет. Но нам сперва до победы надо дожить.

Смирнов, разливая чай по кружкам, многозначительно переглянулся с Ветровым. Он-то, как бывалый опер НКВД, которым служил еще до войны, уже чувствовал неладное в поведении своего неформального командира, его необычную скованность, появившуюся в присутствии новенького рядового стрелка.

Все то утро Ловец провел, балансируя внутри себя словно на лезвии ножа, стараясь не скатиться в эмоции. Внешне он был строг, точен, немногословен. Показывал Николаю сектора обстрела с их высотки и маршруты проходов в сторону немцев, учил вычислять ловушки на местности, объяснял систему условных сигналов, утвердившихся уже в их группе, и порядок отхода. Попаданец по-прежнему действовал профессионально и безупречно. Но внутри у него все сжималось в тугой, болезненный узел каждый раз, когда он ловил на себе прямой, доверчивый взгляд крупных серо-голубых глаз своего очень молодого деда, выслушивая его наивные вопросы.

Николай, видимо стараясь побыстрее влиться в новый боевой коллектив, спрашивал о чем-то, не связанном с войной:

— А вы, товарищ Ловец, до войны кем были? Каким спортом занимались?

Ловец чуть не ляпнул, что биатлоном, но вовремя вспомнив, что только в 1954 году Международный олимпийский комитет признал биатлон видом спорта, в последний момент прикусил язык и проговорил:

— Лыжами и спортивной стрельбой.

Денисов же охотно сообщил о себе:

— А я в футбол играл за «Динамо», и в ОСАВИАХИМе курсы ворошиловских стрелков прошел.

Но Ловец явно не желал развивать тему о своей довоенной жизни. И легкая тень разочарования скользнула по лицу Николая. Для него, выросшего в атмосфере коллективизма, братства юных спортсменов, пионеров и комсомольцев, такая замкнутость казалась странной. Но он принял эту странность Ловца, как особенность характера сурового профессионала. Николай замолчал, его лицо стало серьезным, сосредоточенным. В его глазах горел тот самый огонь, который Ловец так часто видел на старых фотографиях — огонь ответственности и готовности к действию.

Чуть позже, когда Смирнов и Ветров вышли на воздух, а Николай, утомленный дорогой и новыми впечатлениями, уснул на нарах, Ловец остался один возле верстака. Он взял в руки свой смартфон, сейчас выключенный и бесполезный кусок пластика и стекла. На экране в полумраке отражалось его собственное искаженное лицо — лицо человека, застрявшего между двумя мирами, между двумя временами.

Попаданец все-таки решился включить девайс. Он смотрел на живого спящего деда и, одновременно, на его фотографию. Грудь его ровно поднималась и опускалась, лицо казалось удивительно мирным, почти детским, расслабленным во сне, немного не таким, как на фото. «Как же мне быть с тобой? — мысленно обратился к нему Ловец. — Как защитить тебя, не сломав? Как научить выживать в этом аду, не отняв ту веру, которая дает тебе силы?»

Готового ответа пока у Ловца не было. Была только тишина, нарушаемая далекими разрывами, и холодная, железная решимость в сердце изменить все к лучшему. Он не знал, как совершить эти изменения, даже еще не определился, как заговорить с дедом о будущем. Но он знал, как научить его постараться не попадать под пули врагов, как грамотно обходить ловушки и устраивать засады. И пока что этого было достаточно. А остальное придется решать по ходу боевой работы. Шаг за шагом. Выстрел за выстрелом. День за днем. Главное — чтобы эти дни для Николая Денисова не закончились теперь в марте 1942-го. Все остальное было не так уж и важно. Во всяком случае, сейчас для попаданца все остальное отходило на второй план, кроме этой одной, самой важной цели: сберечь жизнь своему молодому деду.

Мучительные размышления Ловца о том, как ему общаться с дедом, были грубо прерваны нарастающим воем в небе. Сначала высоким, как стон струны, затем все более нарастающим, надрывным, потом переходящим в оглушительный рев моторов, от которого задрожал воздух. И к этому неприятному низкочастотному звуку прибавилось стрекотание пулеметов, да запоздалые залпы пары зениток, расположившихся у вершины высоты.

— Воздух! Юнкерсы! — дико кричал дежурный наблюдатель из соседней траншеи. — Все в укрытие! Сейчас сбросят бомбы!

Вой сирен пикирующих бомбардировщиков и грохот разрывов авиабомб слился в один непрерывный адский гул. Земля ходуном заходила под ногами, деревянные перекрытия блиндажа скрипели, а стены осыпались. Ухнуло совсем рядом. Воздух вырвался наружу, а затем ворвался обратно, горячий, едкий, полный запаха взрывчатки, гари и пыли от развороченного мерзлого грунта. Свет от углей в печурке погас, поглощенный пылью и дымом. В ушах у Ловца стоял звон, перекрывающий все другие звуки.

Атака началась не с разведки боем и не с минометного обстрела. Немцы, собравшие за последние пару дней силы, решили стереть наглых русских, посмевших вклиниться в их оборону, вцепившись в эту высоту, с лица земли. И делали это оккупанты с методичностью и яростью обиженного хищника, прислав, для начала, пикировщики, которые закрутили в прояснившемся зимнем небе свою смертоносную карусель.