Через полчаса, когда Ловец, пробежавшись по окрестностям и отметив для себя все последние изменения позиций, вернулся к своему блиндажу, атмосфера в нем изменилась. Ветров, копошившийся у печки, разогревая котелок с кашей, бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. Смирнов, чистящий ППШ, кивнул ему с непривычной, почти уставной четкостью. А Николай Денисов, занимавшийся своей «Светкой», вдруг выпрямился и чуть смущенно сказал:

— Доброе утро, товарищ капитан!

Прозвучало это естественно, как простая констатация факта. Но слово «капитан» повисло в воздухе. Не «товарищ Ловец», не «командир». Капитан.

Ловец на мгновение замер. Его мозг пронзила острая игла: «Откуда? Угрюмов сказал только Орлову. Орлов… проболтался? Или…» Его взгляд метнулся к Смирнову. Тот, не отрываясь от чистки затвора, едва заметно пожал плечами, словно говоря: «Так вышло».

Ветров, не выдержав тяжелой паузы, фыркнул:

— Да ладно вам, товарищ капитан. Мы же свои. Орлову майор наказал, чтоб берегли вас, как зеницу ока. Ну, Смирнов рядом был, услыхал. Мне шепнул. А я Коле… — он виновато мотнул головой в сторону Денисова, — а Коле я сказал для того, чтоб он, значит, уважал начальство по всей форме. Он же у нас пацан еще совсем, может, недопонял чего.

Николай покраснел, но не опустил глаза.

— Простите, если не положено было… — начал он.

Ловец отмахнулся. Конечно, получилось неправильно. Эти ребята нарушили конспирацию. Ветров, понятно, — слабое звено, сплетник, каким в органах не место вообще-то. Да и Смирнову следовало держать язык за зубами. Не зря говорят, что болтун — это находка для шпиона. Но все-таки это не провал и не подозрение. Напротив — укрепление его лидерства и легенды. Теперь весь маленький «оркестр» знал новое звание Ловца. Впрочем, они узнали лишь ту правду, которую он и хотел, чтобы они знали: перед ними капитан ОСНАЗа на очень секретном задании. Что ж, так даже лучше: многие вопросы сразу снимаются. Тут все логично и объясняет особую экипировку и покровительство Угрюмова.

— Ничего страшного, — сказал он, и его голос впервые за последние сутки прозвучал абсолютно спокойно, без всякого напряжения. — Да, формально, я — капитан. Но здесь, в окопах, давайте без чинов. Будем, как прежде. Прошу называть меня «товарищ Ловец» или просто «командир». Главное, — чтобы немцы не узнали, кто я на самом деле.

В блиндаже натянутая тишина сменилась легким, почти невесомым облегчением. Тайна, которая на всех давила, вышла наружу и оказалась совсем не страшной, а, наоборот, сплачивающей небольшой воинский коллектив. Они теперь служили не под началом загадочного выскочки, а под командой опытного капитана из Особого резерва Ставки! И это было почетно.

— Значит, так, — Ловец сел на нары возле печки, снимая маскхалат, чтобы вычистить его от налипшей грязи. — Раз уж все в курсе. Задание остается прежним: делать вылазки в тыл противника, наводить панику на фрицев, бить по командному составу, производить диверсии. Только теперь, когда все прояснилось, у нас будет больше поддержки. Орлов обеспечит всем, что нужно. Но и внимания к нам со стороны немцев будет больше. Потому никакой лишней болтовни впредь не допускать! Для всех остальных мы просто «оркестр» и «музыканты»'. Понятно?

— Понятно, товарищ командир, — хором, без тени сомнения, ответили Смирнов и Ветров. Николай Денисов кивнул особенно энергично, в его взгляде горела теперь не просто преданность, а гордость за то, что он служит под началом такого командира.

Ловец почувствовал, как с его плеч сваливается тяжелый груз. Он больше не должен был играть роль таинственного незнакомца перед этими парнями. Они стали просто своими. Его легенда сработала. Она стала их общей правдой. Теперь они были не просто сборищем людей, брошенных в одну траншею, а настоящим, пусть и крошечным, спецподразделением. Новым «оркестром». И осознание этого сплачивало.

Он посмотрел на своего юного деда. Тот поймал его взгляд, но засмущался и быстро отвел глаза, снова склонившись над своей винтовкой, но на его губах играла сдержанная, почти мальчишеская улыбка. Он обрадовался, что стал частью чего-то важного и секретного, что родная страна доверила ему такую ответственную службу. И его опытный командир, «товарищ Ловец», тоже доверял ему. Глядя на Колю, Ловец тоже чуть улыбнулся, подумав: «Идиллия, конечно, хрупкая. Но пока она держится. А дальше — посмотрим».

Снаружи блиндажа снова донесся знакомый, тоскливый вой минометной мины, а потом взрыв где-то совсем недалеко. Война, ненадолго отступившая для неожиданных ночных разговоров и тихого раскрытия тайн, снова напомнила о себе. Но на этот раз Ловец встречал новый день на войне не с прежней гнетущей двойственностью, а с новой, только что обретенной определённостью. У него была теперь четкая роль и надежная команда. И у него появилась цель, ради которой он затеял всю эту грандиозную и очень опасную ложь. Он взглянул на Николая, который уже собрал обратно свою винтовку, а его лицо стало вновь сосредоточенным и взрослым. «Держись, дед, — подумал Ловец, продолжая чистить свой маскхалат. — Теперь мы с тобой по-настоящему в одной упряжке. И вытянем. Обязательно вытянем».

На Чодо новость не произвела видимого впечатления. Когда Ветров зашел проведать его в лазарете и, таращась, оглядываясь по сторонам, сообщил ему шепотом: «Слышь, таежник, наш-то Ловец, оказывается, капитан ОСНАЗа», охотник лишь медленно перевел на него свой прищуренный, словно высматривающий очередного соболя, взгляд.

— Звание — оно в тайге зверю не указ… — произнес он раздумчиво, поглаживая ствол своей трехлинейки. — Медведь-шатун в лесу на погоны не смотрит, задирает любого, кто на пути попадется… А стреляет этот Ловец и правда метко. И чутье у него есть правильное. Чует он опасность, как старый волк. Капитан, говоришь? Разве это важно? — Чодо сплюнул в угол. — Он боец. Настоящий воин. Свирепый воин-шаман. Так я его ощущаю. И у него, видать, своя большая охота. Мы ему подспорье. А он нам — прикрытие. Все по-честному.

Для Чодо вся иерархия мира делилась на простых людей и мелкое зверье, начальство, крупных хищников, воинов и шаманов. Ловец, даже став «капитаном», остался в категории «воин-шаман» — высшая похвала от таежника. Остальное казалось охотнику несущественным. Важно было лишь то, что этот Ловец вел их «на охоту» умело и не бросал своих в беде. А какое у него при этом звание — дело десятое. Чодо снова уставился в посветлевшее зимнее небо. Он вслушивался в настороженную тишину, сменившую утренний обстрел. Немцы что-то затихли, значит, опять замышляют недоброе.

Угрюмов прошел сквозь Гражданскую, а начинал служить в органах еще при Дзержинском. И система, которой он служил, давно перестала быть для него священной коровой. Он видел, как она перемалывала лучших. Он помнил всех своих сотрудников и друзей, арестованных и расстрелянных перед войной по нелепым обвинениям только за то, что им довелось оказаться полезными и на хорошем счету у руководства при Ягоде или при Ежове.

Навсегда врезались Угрюмову в память и голубые глаза собственной любовницы Ани, молодой чертежницы с авиазавода, комсомолки и энтузиастки строительства светлого будущего. За ней пришли в 37-м и упекли «за вредительство и шпионаж». А она просто хотела выучиться на инженера, регулярно посещала по вечерам ВТУЗ и занималась самообразованием, упорно учила иностранные языки, чтобы читать заграничные технические издания и быть в курсе новинок, внедряемых в других странах. Она предложила начальству сократить бумажную работу, упростить чертежи и сосредоточиться больше не на рутинных инженерных расчетах, а на практических испытаниях образцов.

Аню забрали ночью. Директор завода, который ее безрезультатно домогался, написал донос. Через неделю вынесли приговор: десять лет без права переписки. Угрюмов прекрасно знал, что это значит, но он, тогда еще капитан госбезопасности, не смог почти ничего сделать, кроме того, что и директора, написавшего кляузу, потом арестовали, подведя под расстрельную статью. Впрочем, Ане это не помогло. Еще по дороге в лагерь она простудилась и вскоре умерла от пневмонии. Угрюмов не успел ее спасти, как и других не спас.