Алекс

Жду свою жену и Милу в машине. Они все еще наверху, прощаются. Я же свалил так быстро, как мог, хотя хотелось еще побыть с сыном. Ну ничего, мы через пару дней договорились, что отведу его в парк.

Сейчас мои мысли заняты совсем другим. Дневник. Гребаная старая тетрадка, которая семь лет пролежала в столе Милы, оказывается, пипец как важна для нее! Точнее, ей важно, чтобы никто не узнал, что там.

Я не хотел читать. Правда. И сейчас не хочу. Но, твою мать, то, с каким испугом она забрала у меня эту тетрадь… Я еле сдержался, чтобы не оттолкнуть ее и не достать дневник сразу же!

Сейчас я толком и не помню, как в итоге добыл его обратно. Дождался, пока все начнут собираться, отошел якобы в туалет, а на самом деле проник в комнату Милы и забрал дневник, спрятав за пояс. Все было как в тумане. И так быстро… Наверное, я боялся, что сам себя опять отговорю.

Но стоит только вспомнить лицо Милы…

Нет, я должен прочесть. Она никогда не узнает, что я это сделал. Я никогда не расскажу ей, что переступил эту границу, что влез в ее голову без ее согласия. Но я, блять, просто обязан знать, что там написано!

На город опустилась ночь такая же темная, как и мой замысел. Катя с Милой отправились спать, а я сажусь за рабочий стол в библиотеке на третьем этаже и под светом настольной лампы практически дрожащими руками раскрываю ветхий блокнот. Ветхий не от времени, а от многоразового использования. Видно, что хозяйка неоднократно его открывала, закрывала, перелистывала.

Первое, что бросается в глаза — это то, что дневник точно женский. На страницах множество набросков на полях, тут и там блестящие наклейки в виде сердечек, звездочек или животных.

А еще Мила всем известна аккуратным почерком, но иногда я вижу трепетание ее сердца, вылившееся в словах — в таких местах почерк становится отрывистым и летящим в мечтательные подростковые дали.

Невольно улыбаюсь, вспоминая Милу той радостной, необремененной взрослыми решениями, девчонкой, в которую был не просто влюблен, но которой был и очарован.

Вдруг ближе к концу тетради мне попадается страница, почти полностью закрашенная черным маркером. Только в центре красные слова: «Не читать дальше!»

Интересно, она оставила это предупреждение самой себе? Или на случай, если дневник попадет в руки постороннего? Только прежняя наивная Мила могла подумать, что это предупреждение кого-то остановит.

Сначала мне забавно, а потом я понимаю, что это именно то, что я ищу. Нечто, о чем говорила Катя. Что-то такое, о чем никто кроме Кати и самой Милы не знает.

Нервно сглатываю, подношу дневник ближе к свету и переворачиваю страницу…

Спустя десять минут я бросаюсь к двери. Спальня Милы всего в нескольких шагах.

Заставляю себя немного успокоиться, чтобы не шуметь. Жена спит внизу, наверняка еще и в берушах, как привыкла, но на всякий случай лучше не греметь.

Тихо захожу в спальню Милы. Она спит с ночником, который взяла в комнате Костика. Как мило.

Я с силой срываю одеяло и Мила тут же просыпается. У нее всегда был чуткий сон.

Садится и сначала пугается, шумно втягивая воздух. А потом узнает меня. Тогда она протирает глаза и недовольно хмурится.

— Алекс? Что ты тут делаешь?

— Вставай.

— Зачем? — Она с подозрением щурится. — Только не говори, что ты пьян. Я не собираюсь опять укладывать тебя в постельку, как ребенка.

Мое терпение, и без того висящее на волоске, моментально лопается. Я хватаю ее на руки, предупреждая не орать, иначе заткну ей рот. Мила, успевшая лишь охнуть, тут же затыкается и съеживается.

Мне неприятно ее пугать, но я сейчас так зол, что ей повезло, что я не набросился на нее пока она еще спала.

Я бросаю ее в кресло перед столом, где лежит ее дневник. Пока Мила отходит от шока, видя свою вещь выставленной на всеобщее обозрение, я запираю дверь на замок. Ярость и возбуждение борются во мне, внутренний огонь заставляет пальцы вздрагивать от желания придушить и трахнуть Милу одновременно.

— Что… Что это⁈ Почему это здесь? — Она поднимает на меня испуганный взор. — Ты прочел?.. Как ты мог⁈

— Как я мог? — спрашиваю тише, чем хочется. Без своего на то желания я постепенно превращаюсь в какое-то животное, которое почему-то получает удовольствие от того, насколько загнанной в угол выглядит Мила. — Как ты могла скрывать от меня это?

Она резко закрывает дневник и прижимает к груди. Я только сейчас замечаю, что она в большой футболке. Голые ноги. Я не знаю, трусы там под этой футболкой или шорты, зато знаю, что скоро там не будет ничего, кроме моего члена.

— Козел… Не думала, что ты способен на такое! Уйди с дороги!

Она идет прямо на меня, но я толкаю ее назад, вырываю дневник и бросаю на стол. Мила вздрагивает от моей грубости, встречает мой немигающий взгляд и снова съеживается.

— Перестань, Алекс. Ты меня пугаешь.

— Точно? — Я хватаю ее за шею и наклоняю к дневнику, все еще поражаясь гневу, что клокочет внутри. — Ты не боялась, когда писала о нас такое! Ты хотела воплотить это в жизнь, не так ли?

Мила вместо того, чтобы затихнуть в полном ужасе, начинает вырываться и покрывать меня всяческими ругательствами. А мой член от этого каменеет еще сильнее.

Я прижимаю ее бедра к столу своими. Вот теперь она замирает — как только ощущает, как я трусь стояком о ее ягодицы.

Я сильнее нажимаю на ее шею, и ее голова ложится рядом с дневником. Я раскрываю его на произвольной странице ближе к концу и читаю вслух: «Знаю, ужасно так думать, но иногда мне хочется, чтобы он превратился в пещерного человека, скинул учебники со стола, вжал меня в него и трахнул, грубо и безжалостно, как шлюху…»

Блять, да это судьба, что попалась именно эта строчка.

В свете лампы я вижу, как лицо Милы стремительно краснеет, в глазах собираются слезы.

— Я… Это… Это не я писала…

— А кто же? Если не ты, значит ты этого не хочешь?

— Алекс, пожалуйста… Это было давно, я была… была…

— Что? — рычу я, кипя гневом от второй правды, что открылась мне на страницах дневника. Она не просто хотела секса со мной. Животного и бездумного траха. Она любила меня. Она хотела только меня и никого другого! А потом бросила! — Дай угадаю, ты была… влюблена, верно? Ты, мать твою, меня любила, мечтала поиметь меня во всех местах, где мы были вместе, но так и не нашла в себе сил признаться, а потом просто свалила!

Руки Милы сжимаются в кулаки.

— Я не обязана перед тобой отчитываться… Отпусти!

— Нет, Милка. — Все ее тело вздрагивает при упоминании давнего прозвища в честь нашей любимой шоколадки. Только я ее так называл. — Я дам тебе то, чего ты хотела. И мне плевать, хочешь ты сейчас или нет, потому что этого хочу я!

Я запрокидываю подол футболки ей на спину, быстрым движением стягиваю вниз маленькие ночные шортики и — срань господня — вижу, что Мила мокрая. Для меня. Она течет так, будто получает удовольствие от того, что происходит.

И это окончательно срывает мне крышу.

Я врываюсь в нее членом, и мы оба стонем, забыв обо всем на свете. Я прижимаю ее к столу всем телом и двигаюсь на ней, как животное во время течки. По нашим ногам течет общая смазка, наша кожа встречается громкими влажными шлепками, мы дышим, как единый организм — я выдыхаю, она делает вдох.

Все это где-то на грани моего помутневшего сознания. Все, что я чувствую в моменте — это то, как охрененно мне внутри нее. Внутри Милы. Моей девочки, моей подруги и соратника, девушки, о которой у меня был первый мокрый сон. С самого детства она заполонила собой все мои мысли и сейчас стонет подо мной, подаваясь бедрами навстречу, пока я неистово трахаю ее киску.

Мы кончаем одновременно, и я чувствую, что у нее подкашиваются ноги.

Но я еще не закончил.

Я отстраняюсь, переворачиваю ее и кидаю на стол. У Милы мутные глаза, подернутые пеленой наслаждения, которое ей подарил я. От осознания этого факта в груди расцветает цветок. Огненный, шипящий и искрящийся жарким пламенем, которое шепчет мне брать еще и еще.