— Ты права… Прости. С другой стороны получается — везде лучше, чем там.

Мы смеемся и продолжаем в шуточной форме предлагать самые невообразимые места для обсуждения нашей неопределенной связи.

Когда Алекс добивает машиной Лили, пока она будет за рулем, я понимаю, что проиграла. Мы ржем уже во весь голос, представляя, как Лиля Сергеевна вообще перестанет смотреть на дорогу, и мы все скорее всего умрем. Алекс притворно убивается, что всех троих похоронят рядом, а значит даже в ином мире он не сможет избавиться от матери.

В какой-то момент дверь открывается. На пороге стоит мама, за ее коленями Костик. Мы с Алексом смеемся до красноты, я чувствую, что мне надо в туалет.

— Вы чего, накурились? — спрашивает мама.

Мы начинаем смеяться еще сильнее, пока мама не заталкивает нас в квартиру, как напившихся школьников. Ругает, помогает снять обувь. И Алексу тоже. Костя убегает в зал.

— Мам, мы просто… говорили, — объясняю между вдохами.

— О чем же? А то смех стоял такой, будто пятиклассники пиписьками мерились и оба проиграли.

— Мам, представь, что тебя похоронят рядом с Лилей Сергеевной.

— Тьфу! Сплюнь три раза! — Она перекрестилась, вызвав у нас новую волну смеха. — Заходите давайте, чай попьем, раз пришли.

Мы вваливаемся в небольшую ванную, и я вдруг вспоминаю, как часто мы мыли здесь вместе руки после улицы. Тогда мы были намного ниже, вода постоянно выплескивалась на одежду из-за наших ручных баталий. Алексу всегда удавалось закончить первым.

Но сейчас все иначе. Мы моем руки как раньше, в четыре ладони под одной струей, толкаясь и смеясь, но замечаю, что Алекс мне на этот раз уступает.

Я не хочу уходить без него, поэтому медленно вытираюсь полотенцем, ожидая, когда он закончит смывать мыло.

Все это время мы смотрим друг на друга через потертое по краям зеркало. На миг единственная лампочка над нами мигает, и ванная погружается в темноту.

Потом свет возвращается. Алекс тоже начинает вытирать руки… и свет вдруг снова пропадает. Я встречаю его губы на полпути. Мы целуемся крепко, будто следующий раз может не настать.

Но свет возвращается так скоро…

Мы отстраняемся, продолжая смотреть. Все смотрим и смотрим, как будто ждем нового сигнала свыше.

Мамин голос врывается в наш маленький мирок. Я выхожу и слышу, как Алекс идет за мной.

— Теть Свет, в ванной бы лампочку поменять.

— Ой, Леш, знаю я, — отмахивается мама. — Садись давай, потом с лампочками этими разберемся.

— Да это быстро же. Новая есть?

— Откуда же ей взяться?

— Чайник только поставили? Я сбегаю за лампочкой. Что-то еще взять?

— Не надо ничего, садись давай!

Алекс отмахивается и уходит. Мы молчим, пока не слышим, как закрывается дверь.

— Кто там пришел? — очухивается папа в зале.

— Мила с Лешей пришли, — кричит мама. — Ты чай будешь?

— Не!

Я улыбаюсь.

Дом. Чайник закипает, за окном муха жужжит, мама летает от шкафчика к шкафчику — достает сахар, мед, печеньки.

— Ну? — спрашивает, когда наконец усаживается. — Вы чего вместе пришли? Я думала ты им обоим ноги переломаешь.

— Ну мам.

— Ну что? Эх, добрая ты слишком, Мила. Катя бы расстреляла. Без суда и следствия.

Я усмехаюсь.

— Я сейчас такая счастливая, мам. Мне просто хочется, чтобы у всех все было хорошо.

— Ну прямо тост. Выпьем?

— Очень смешно. Сиди, я налью.

Разливаю чай по чашкам. Алексу кладу одну ложку сахара. Для себя нахожу в холодильнике сгущенку. Маме наливаю зеленый, она его больше всего любит. Как и Лиля. Но мама ни в жизнь это не признает.

Только сажусь за стол, опять начинается допрос. Рассказала ей все как было. Честно. Только это маму не успокоило.

— Перепутать одну девушку с другой! Тьфу! Идиот какой!

— Мам, ну он же спросонья, да еще в темноте.

— А ты не выгораживай!

— Как будто мало он натерпелся. С Катей-то в браке.

Мама застывает, а потом невольно соглашается.

— И правда, бедолага.

Мы прерываемся, чтобы отпить из кружек и закусить овсяным печеньем.

— Что делать теперь будешь? — спрашивает мама тихо.

— Я? Для начала к вам перееду, как планировала. А потом… Не знаю. Они разводиться собираются…

— Вот и прекрасно.

— Мам, а сколько по времени вообще развод длится? Может, завтра прям и разведутся?

— Так не бывает, — качает головой мама. — У них ребенок общий, это уже больше времени. Думаю, несколько месяцев.

— Месяцев? — выпучиваю глаза.

— Ну да. Там их еще и помириться попросят, время на это дадут. Потом еще с опекой ребенка будут разбираться. В общем, муторно это все.

— Мама-а…

— М?

— А откуда такие познания?

Он опускает глаза в чашку и отвечает не сразу, но все же с легкостью.

— У нас с твоим отцом всякое бывало. И ссоры иногда сильные, до развода почти доходили. За тем все детали и узнавала. Конечно, за эти годы что-то могло поменяться, но боюсь, что на жалкую неделю тебе рассчитывать не придется. Наберись терпения.

Мне хочется расспросить ее о прошлом, но понимаю, что смысла нет. Мама с папой по-прежнему вместе, а мы с Катей уже взрослые. Если бы мама хотела об этом рассказать, уже сделала бы это.

Алекс возвращается быстро. Также молниеносно меняет лампочку в ванной, а потом присоединяется к нам за столом. Костик запрыгивает к нему на колени, и мы рассуждаем, куда бы нам пойти гулять.

Как же радостно, как приятно просыпаться в комнате, где провела почти все детство. Раньше я этого не замечала. Теперь вот лежу и смотрю на потолок. Эта старая люстра висит здесь сколько я себя помню. Занавесок давно уже нет.

Кажется, мне было шестнадцать, когда я психанула, отказавшись их снимать, затем стирать, а потом еще и гладить! Я их сняла и выкинула за маминой спиной, чтобы она не смогла меня остановить.

Теперь свет солнца прорывается сквозь жалюзи, на которых давно следует протереть пыль. Я ни разу этого не делала… Думаю, они еще не стали серыми только благодаря маме, которая время от времени заходит, чтобы здесь прибраться.

Рядом с дверью стоит мой чемодан, который Алекс привез вчера вечером после прогулки с Костиком.

В шкафу стоит больше учебников, чем художественных книг, на столе какие-то папки, виден корешок английского словаря. А ниже тумба, в которой хранятся мои дневники.

Пришедшая мысль заставляет встать. Надеваю шорты и футболку, собираю волосы в хвост и достаю ключ от тумбочки, спрятанный за плинтусом.

На двух глубоких полках помещается бóльшая часть моей жизни. Тут и детство и пубертат. Здесь все самое сокровенное. О семье, о друзьях, о самой себе. И, конечно, об Алексе.

Достаю дневники и вскоре на столе возвышаются две приличных разноцветных башни с потертыми углами и корешками. Мама заходит как раз когда я закрываю пустую тумбу.

— Ты завтракать будешь? — она косится на дневники, но ничего не говорит.

Маме никогда не нравилось, что я веду их. Она предупреждала, что однажды их может прочесть кто-то посторонний, поэтому не следует быть такой откровенной в своих мыслях. Возможно, она уже тогда догадывалась, что Катя способна на такое.

— Конечно, мам, сейчас приду.

— Что делать с ними будешь?

Я долго и задумчиво смотрю на эти башенки, а потом решаюсь.

— Дам Алексу прочитать.

Мамины глаза становятся, как две монеты по пять рублей.

— С ума сошла⁈

— А почему нет? — усмехаюсь над ее лицом. — Я этого хочу, мам. Там нет ничего такого. Не считая того, что я писала о нем самом, обо всем остальном он знает. Мы ничего друг от друга не скрывали. Ну, не считая чувств…

— И ты хочешь, чтобы он прочел? Ты уверена? Вдруг ты написала что-то стыдное, о чем уже забыла?

— О, там предостаточно стыдного, — смеюсь я. — Но я с самого начала должна была быть с ним откровенной. Тогда мы были бы вместе все эти годы. Я хочу, чтобы он знал, что я тогда чувствовала. Я… — В глазах собирается влага. — Я очень долго стыдилась себя, мам. Теперь понимаю, что зря. Только время потеряла. Он любит меня такой, какая я есть, а через него я вижу, что я вовсе не сломанная внутри. Просто я вот такая.