Ложка в маминой кружке громко звякает. Я поднимаю глаза и вижу, что мама еле сдерживает гнев. Ребенком я боялась ее поджатых губ и прищуренных глаз, но сейчас с облегчением понимаю, что она злится из-за меня. За меня. За мое разбитое восемнадцатилетнее сердце.

— Катя знает, что ты видела?

— Нет. И не хочу, чтобы она знала, — добавляю поспешно. — Все в прошлом, мам. Я уже поняла, что ты знала о моих чувствах к нему, но теперь он ее муж, так что…

— Что⁈ — взрывается мама гневным шепотом. — Это значит, что можно так просто сдаться? — Она закрывает глаза и делает медленный глубокий вдох. Потом выдыхает. — Послушай меня, Мила. Я не знаю, почему ты увидела то, что увидела, но одно знаю точно: ваши с Лешей чувства были взаимны.

Я фыркаю в ответ.

— Ты что, мам. Он всегда считал меня только подругой.

— Ты что, слепая? Боже, ты всегда была такая умная, но по части отношений, оказывается, зеленая, как огурец. Мила, я потому и злюсь столько лет на Лешу. Я знала, что он любит тебя, знала, что он должен был поехать за тобой вместо того, чтобы жалеть себя, а потом поддаться чарам Катьки. Я надеялась, что со временем он одумается, но этот идиот взял ее в жены!

— Не надо так, мам… Он все еще муж твоей дочери…

— Хренуж! Кому он нужен, если не в силах сделать ее счастливой, а тебе вообще сердце разбил⁈ У меня такие надежды на него были, а он у вас обеих столько времени отобрал! Придурок!

— Мама!

Я тихо рассмеялась, впервые слыша, чтобы она столько ругалась на кого-то постороннего.

— Слушай меня, Мила, — говорит она, успокоившись. — Ты можешь мне не верить, но я-то с высоты своего опыта знаю, что права. Он тоже любил тебя тогда и мне кажется, что все еще любит. У него был шанс полюбить собственную жену, но он им не воспользовался. Катя тоже это чувствовала. Пару лет назад призналась мне, что ей нужен муж, который будет любить ее душой, а не только телом.

В животе как будто что-то перевернулось. Алекс не мог любить меня. Иначе зачем ему было целоваться с моей сестрой? Мама наверняка ошибается…

Да, Алекс действительно сильно отреагировал на мой приезд. Но это потому, что мы были друзьями, а теперь я так неожиданно вернулась в его жизнь.

— Ты что, до сих пор не прозрела?

— О чем ты?

— О том, что вы с Лехой с раннего детства друг от друга не отлипали. Мыслей не возникало, почему?

Разговор с Семеновым почему-то всплывает в голове так четко, будто я нуждаюсь… в чем-то.

Семенов думает, что мы оба были влюблены тогда. Вот почему он сказал это.

Затем я вижу лицо Кати. Настороженное, виноватое… Совсем недавно…

Пронзенная страшной, отвратительной догадкой, которая способна во второй раз разбить мне сердце, я вскакиваю и, не обращая внимания на вопросы мамы, бегу в свою детскую комнату.

Дневник, который я вела в семнадцать лет лежит там же, где я его оставила задолго до отъезда — в запертой тумбе у стола. Достаю и пролистываю в самый конец. Если память мне не изменяет, я именно тогда написала что-то вроде… Вот оно!

«Через год. Да, как только мы с Алексом закончим школу, я наберусь смелости и отправлюсь к нему прямо ночью, пока все будут спать и когда его матери не будет дома. Я сделаю это! Даю себе торжественную клятву, что признаюсь ему в ту же ночь и соблазню его! Надеюсь, он не оттолкнет… Или хотя бы сделает это не грубо…»

Катя. Она читала. Я не выбирала ночь заранее, но именно той ночью я долго прихорашивалась, готовилась, намывалась в душе не меньше часа.

Сейчас я вспоминаю, что свет в Катькиной комнате горел. Обычно в такое позднее время я врывалась к ней и заставляла лечь спать, но той ночью я думала только об Алексе. А Катя ни разу даже не спросила, куда это я собираюсь?..

Сейчас с ослепительной ясностью понимаю, что такое невозможно. Она бы набросилась на меня с вопросами, не отпустила бы так просто.

Да ее попросту не было дома. Увидев, как я прихорашиваюсь, она поняла, что это именно та самая ночь. Мы только закончили школу, нам с Алексом уже исполнилось восемнадцать. И я, как обычно, думала только о нем, совершенно выпустив из фокуса внимания сестру.

В глазах собираются слезы. Криво написанные от переизбытка чувств строчки расплываются, я обессиленно падаю на кровать. И именно тогда ко мне подходит мама.

Роняю дневник и со всхлипом обнимаю ее, тыкаюсь в ее живот и захлебываюсь рыданиями, как годовалое дитя.

Конечно, Катя читала все мои дневники. Это я дура, что раньше не поняла. Даже не подумала. После Алекса именно Катя знала меня лучше всех. Вот откуда. Она проскальзывала даже туда, куда я не хотела ее пускать. Именно из моих откровений в дневнике она узнала и адрес Семенова, и то, что мы встречаемся, и почему я начала те отношения.

Она знала обо мне все. А в ту роковую ночь она сразу поняла, что я собиралась сделать. И она меня опередила. Как она и сказала — она его любила. И просто не упустила возможности.

Почему Алекс тогда ответил на ее поцелуй?

Мне плевать. Мне плевать на них обоих, я не хочу думать ни о них, ни об их возвышенных чувствах в то время, как на мои они плевать хотели!!!

Содрогаюсь всем телом и крепко держу маму, которая обнимает меня, гладит по спине и волосам. А потом чувствую сзади большое горячее тело, пахнущее чем-то далеким и родным. Папа садится на колени и обнимает меня тоже.

Какая же я дура. Только заставляю всех волноваться. Мысленно обещаю исправиться, но… не сейчас. Если они отпустят меня сейчас, я чувствую, что рассыплюсь в пепел.

Позже мы сидим на кухне и пьем чай все вместе. Только Костя еще спит. Папа зевает, но смотрит на меня с ободряющей улыбкой. Ничего не спрашивает, только растирает иногда спину.

Каждый раз снова наворачиваются слезы. Понимаю, как сильно скучала по ним, как мне не хватало их поддержки. И им моей.

— Вы не хотите переехать?

Мама ставит на стол тарелку с бутербродами с колбасой. Со сладким чаем то, что израненной душе надо.

— Куда нам переезжать? — вопрошает мама. — Да и зачем?

— В Москву. Я бы нашла вам квартиру неподалеку, ходили бы в гости друг к другу.

Мама нежно улыбается, а папа саркастично качает головой, отпивая сразу полчашки.

— Не знаю, что у вас там стряслось, девочки, — тянет папа, — но разобраться с этим надо здесь. Не пытайся снова сбежать, Мила.

— Почему это именно здесь? — фыркаю я.

— Ну ты же именно здесь себе проблему на жопу нашла? Вот и разбирайся. А мы с мамой тебя поддержим.

Сейчас вижу, что к нему вернулась какая-то внутренняя сила. Огонек, который всегда безмолвно всем напоминал, кто хозяин этого дома.

— Мы скучали, — говорит мама, улыбаясь и словно читая мои мысли. — Папа, может, не признается, но он даже слезу пустил, когда ты сбежала.

В шоке гляжу на папу. Тот давится бутербродом и с притворной яростью бьет кулаком по столу.

— Не мели чепуху, Аркадьевна! Приснилось тебе это.

— У меня-то таких снов не было, Иваныч, — усмехается мама. — А вот ты перед сном то и дело спрашивал: как там наша Милушка одна в большом городе? Хорошо ли питается? Хорошо ли спит? Не обижает ли кто? А я говорила тебе, что она со всем справится. Еле остановила, когда ты чуть за ней не поехал.

Мои глаза чуть из орбит не вылазят. Чтобы папа, да вот так сорвался?

Мама понятливо кивает.

— Он тоже в тебя верил, но все же очень волновался. Еще и увидел, что этот придурок за тобой не поехал. Тьфу на него.

— Какой придурок? — уточняет папа. — А, Леха-то? Ну да, пуля мимо пролетела. Идиота кусок. Ну так ему и надо, Мила наша лучше кого найдет.

— Верно, — решительно киваю.

Мама смотрит вопросительно.

— Я все решила, — отвечаю на ее взгляд.

— Это когда же?

— Пока душу слезами недавно изливала. — Тру покрасневший нос и опухшие глаза. — Хватит с меня прошлого, пора в будущее смотреть.