Мне плевать на голос рассудка, я осознанно глушу его, хотя понимаю, что вновь иду против ее воли, снова делаю Миле больно. Когда ее терпение лопнет? Поскорее бы. Да, я хочу этого, хочу, чтобы весь гребанный мир знал, что она принадлежит мне, а я ей, чтобы никто больше не мешался под ногами.

Смотрю на свою девочку. Понимаю, насколько серой была моя жизнь еще неделю назад. А ее? Она была у себя дома, жила спокойной жизнью, строила карьеру. А теперь стоит на коленях в темном гараже и отсасывает мужу своей сестры. Как интересно может повернуться жизнь…

Вижу сквозь ее влажные глаза, что она опять утопает в посторонних мыслях. Наверняка опять себя ругает, поддается чувству вины. Мне это не нравится.

Напоминаю о себе. Ее мысли тоже должны принадлежать мне. Раньше мы ничего друг от друга не скрывали. Хотя нет, это я так считал…

Блять!

Хватаю ее за собранные в хвост волосы и сильнее натягиваю на свой член. Она давится и из глаз все же брызгают слезы. Слышу, как она задыхается от моего члена во рту. Я могу поставить все свое состояние на то, что ее киска уже влажная. Несмотря ни на что, ее тело никогда не врет мне.

Мила закрывает глаза, будто не хочет на меня смотреть. Перед этим вижу, что в них мелькает то же принятие, какое я уже видел на йоге. Меня прошибает холодный пот. Безумие и страх охватывают горло. Я не знаю, о чем она думает и это медленно убивает меня. Я не знаю, что делать, поэтому только и могу вести себя, как еще бóльший ублюдок.

Вдруг чувствую, что Мила сама начинает насаживаться на член. Она сосет усерднее. Но я знаю, почему она это делает. Хочет поскорее закончить, чтобы я оставил ее в покое. Решаю напомнить ей, что не я один здесь извращенец.

— Тебе это нравится, Мила, — шепчу я. — Признайся, ты уже намокла?

Она хватается за мои джинсы, ускоряется. Меня пронзает острое удовольствие, чувствую, как член еще больше увеличивается. Запрокидываю голову и рычу матом, сильнее хватаю ее за волосы. Эта чертова женщина сама не понимает, какую имеет надо мной власть!

— Если бы я раньше знал, какая ты шлюшка, — шиплю я, вновь опуская на нее глаза, — я бы не позволил тебе уехать, не позволил бы меня бросить!

Обида жжется изнутри, как открытая рана, в которую плеснули алкоголем. Боль такая же сильная, как и в тот день, когда узнал о ее побеге.

Я обхватываю голову Милы обеими руками и вколачиваюсь в нее, не давая вздохнуть, словно пытаюсь наказать. Слезы и слюни текут с ее подбородка, мой разум не проясняется, а уносится все дальше. Я сам еле цепляюсь за его остатки.

— Не отпущу, — рычу, выплескивая весь страх и неуверенность. — Больше никогда тебя не отпущу!

Кончаю, заставляя ее проглотить все до последней капли. Собственные слова звенят в ушах. Под закрытыми веками собираются слезы. Я понимаю, что еще немного, и я сломаю ее. Так же, как сломал себя сам.

Мила пнула меня семь лет назад, как ненужную собаку, а я, вместо того чтобы остаться ей верным, сам себя искусал, поверил в то, что я ничтожество, которое недостойно ее любви. Сам загнал себя в ловушку брака, сам смирился с той, с кем не хотел быть.

Какой же я идиот. Нет, Мила не виновата. В том, что происходит, виноват лишь я. Это не любовь. Смотрю на нее вниз, вижу, как слезы продолжают течь из ее глаз, но взор опять рассеянный. Она не поднимается с колен, думает о чем-то. Ее мысли не обо мне. Они о том, кем я был когда-то. Сейчас я и сам себя не узнаю.

Это не любовь. Это насилие.

Вместо того, чтобы признаться в чувствах, я испугался. Вместо того, чтобы поехать за ней, удержать — я сдался. Вместо того, чтобы завоевать ее сейчас, когда жизнь преподнесла мне второй шанс на блюдечке, я… изнасиловал ее. Надругался над ее телом и душой. Заставил поверить в то, что это ее вина. В то, что она какая-то извращенка. А ведь она так этого боялась. Потому и бежала от своих чувств.

Как я мог? Вместо того, чтобы помочь ей принять себя, растоптал ее чувства. Ее тело хочет не меня. Оно хочет того Алекса, которым я был. Понимает ли она это? Если нет, то как скоро поймет? Как скоро посмотрит на меня с отвращением?

Обхватываю ее плечи и помогаю встать. Мы молчим. Я привожу себя в порядок и поправляю ее хвостик. Мила стоит, как бездушная кукла. Меня пронзает столь сильное чувство вины, что становится больно физически. В горле першит, кончики пальцев дрожат, будто хотят прикоснуться к Миле. Но на деле я убираю руки подальше.

Откашливаюсь.

— На поезде?

Она отмирает, медленно, словно та весит не меньше центнера, поднимает голову.

— Что?

— Ты собираешься обратно на поезде? Или на самолете? Я куплю тебе билет.

Остаток дня провожу у себя в комнате. Не хочу выходить. В итоге открыла ноутбук, собиралась поработать. Заодно и голову прочистила бы. Но нет. Сижу уже час, пялюсь в окно. На почте несколько непрочитанных от начальника и коллег, у меня куча дел. Если завершу этот проект, то мне дадут прибавку. Я так старалась…

Зачем? Ради чего?

Не могу вспомнить. Я думала лишь о себе. Только сейчас понимаю, что не строила никаких планов относительно Сережи. Я не видела его рядом с собой в будущем. Что же я, весь остаток жизни проведу в одиночестве? Потому что так и не смогла принять то, что люблю более грубый и разнообразный секс, чем большинство людей?

Кто вообще устанавливает нормы относительно секса? Это же что-то настолько интимное. Как можно осуждать кого-то за его вкусы и взгляды?

Звонит телефон. Беру, не глядя. Это не может быть Алекс или Катя. С остальными я в состоянии говорить.

— Ну что там у тебя? — вопрошает Лиза. — Как дела?

— Капец, Лиз.

— Что такое?

— Пытаюсь себя принять и оправдать.

— По поводу?

— В сексуальном плане.

— Опять Алекс? Что на этот раз случилось?

— Он из меня как будто душу вытряс. Вчера и… сегодня тоже.

Слышу, как Лиза вздыхает.

— Ну а поконкретнее⁈ Что именно он сделал или сказал?

— Я не знаю, Лиз. — По щекам текут слезы. Но ни тело, ни голос не дрожат. — Не знаю, что мне делать. Я запуталась. Я люблю его и ненавижу. И Катю тоже. Хочу уехать и не хочу уезжать. Хочу все Кате рассказать и не хочу тоже. Что мне делать?

Какое-то время Лиза молчит.

— Оставайся значит.

Так удивляюсь, что отнимаю телефон от уха и смотрю на экран. Ошибки нет — это моя подруга.

— Я думала…

— Думала, я скажу нечто обратное? Нет, Мил. Ты не сможешь жить дальше спокойно, если не разберешься с семьей и с этим парнем. Поэтому оставайся. И будь к себе подобрее, Мил. Ты имеешь право на личную жизнь, на мнение и на собственные желания. Все, кто тебя окружают, не считая детей, уже взрослые. Они сами позаботятся о своих чувствах, а ты должна сама позаботиться о своих. Делай то, что считаешь нужным, даже если это ранит кого-то. Ведь ты сделаешь это, чтобы облегчить свою ношу, а не для того, чтобы кому-то подгадить. Что первое приходит в голову?

— Катя…

— Конечно, Катя. Поговори с ней. Только после разборок с ней, ты сможешь разобраться с Алексом.

Закрываю глаза, выдыхаю. И первое, что вижу — это не Алекс. Это мой дневник. А потом их поцелуй. Жмурюсь, пытаясь убрать эту сцену из своей головы.

— Не могу, Лиз. Нет, я поговорю, конечно, но не сейчас. Ребенок в ее животе ни в чем не виноват. Не хочу рисковать. Я все-таки уеду, но на время. Вернусь после родов и со всем разберусь.

— Ну… Это приемлемо. Хочешь я на это время к тебе приеду? Днем будем работать, а по вечерам смотреть сериальчики.

— Иначе я буду рыдать в подушку? — понимаю намек. — Все нормально, Лиз, спасибо. Думаю, я справлюсь. Тут как раз работы навалилось. Будет на что отвлечься. Но если хочешь, конечно, приезжай, я всегда тебе рада.

— Ладно. Так это все? Больше ничего не случилось?

— Ну, еще я виделась с бывшим парнем.

— О, и как он? Растолстел и зубы через один?

— К сожалению, нет, — смеюсь я. — Кстати, он Катькин любовник.