В памяти откликается короткий курс по ранам из этого мира. В моем-то все ясно: из раны нельзя вытаскивать нож, это только ухудшит ситуацию.

Но как же я, дура, забыла, что этот совет не годится, когда ты – маг воды? Не помню, с чем это связано, вроде с контролем над даром. Не важно. Я спешно распахиваю пальто, ощупываю рану, нахожу инородный предмет. Не нож и не пуля – что-то гладкое, острое, хрупкое. Хватаю, тяну, режу пальцы и наконец отбрасываю в сторону.

Но это не все.

Вода, ну теперь идем.

Я заглядываю в воду, я становлюсь водой. Чуть-чуть усилить поток, пусть унесет все лишнее. Промыть рану. Главное – не отключиться. А потом вернуть воду в тело, заставляя кровь в ране густеть.

Невероятно. Невозможно. И действенно.

Кровотечение останавливается, но первый шок успевает пройти, и я снова чувствую боль.

Впрочем, плевать. Мне нужно взглянуть, что же там с нападавшим. А то он затих. О том, как позвать на помощь, подумаю позже. Ползу к лежащему на полу телу. Перед глазами прыгают пятна: дубленка, чужие светлые волосы, шапка, кровь… и выпавший из разжавшихся пальцев осколок стекла.

Стекло?

Это странно.

Мне хочется смеяться, пусть это и больно. Но я беру себя в руки, ползу к нападавшему, ищу пульс. Живой, но в отключке. Ранен в бедро, пуля не затронула кость, но пробила мышцы. Кровь? Ее не так много, чтобы заподозрить повреждение крупных сосудов.

Я обращаюсь к дару, и кровь откликается – его, не моя. Промыть рану. Я чувствую каждую капельку влаги, поэтому это легко – особенно когда не со мной. От слабости я теряю концентрацию, и кровотечение останавливается не с первого раза. Но все-таки останавливается. Как, все-таки, повезло мужчине, что он в отключке!

Теперь – звать на помощь. В подъезде нет консьержки, так что надо добраться до соседней квартиры.

Но сил ползти нет. И холодно.

Так холодно, Господи, почему так холодно?..

Я, кажется, все же теряю сознание.

Потому что в глазах темнеет, а в следующую секунду я отчего-то обнаруживаю себя на руках у Степанова.

– Тише, Оленька, сейчас вам помогут, – шепчет светлость.

Я изворачиваюсь, чтобы взглянуть ему в лицо, и это движение отдается болью. Степанов спокоен и собран, глаза прозрачные, как горная вода. Вот только ее слишком много, этой воды. Еще чуть-чуть – плотину снесет, и горное озеро выйдет из берегов.

– Там… еще раненый, – вспоминаю я.

– Я видел, – ласково соглашается Степанов. – Видел, Оленька.

И я уплываю под не вполне цензурные уточнения светлости, что именно он видел с такими вот ранеными и где.

Чуть позже, уже в больнице, я узнаю, что Степанов решил сходить за мной на квартиру к Софье, не дожидаясь конца рабочего дня. У него планировалось совещание, но у императора появились какие-то срочные дела, так что светлость ушел раньше.

Потом он даже не мог внятно объяснить, почему не вернулся к себе в кабинет и не занялся решением обычных вопросов, как поступал в другие дни. Вроде бы от долгого ожидания в замкнутом помещении в компании дымящего как паровоз министра здравоохранения и санитарного дела Федора Васильевича Вербицкого у него разболелась голова, и он решил выйти на свежий воздух. Планировал дойти до квартиры Софьи, посмотреть, как у меня дела с обыском, и вернуться в Зимний. Надо сказать, про головную боль светлость забыл очень быстро – когда увидел меня в крови на полу и мужика с огнестрельным ранением рядом!

Повезло, что я не подумала закрыть на замок дверь в квартиру, иначе Степанов вообще не смог бы зайти. И что он не дождался конца рабочего дня, как собирался. Само ранение оказалось не тяжелым, но прорезавший кожу и мышцы осколок оконного стекла повредил крупные сосуды, и я потеряла много крови.

Надо сказать, в какой-то момент я и сама добавила проблем, попытавшись остановить кровь магией. Дело в том, что из бурного прошлого в старом мире я вынесла установку «не вытаскивать инородное тело из раны, чтобы не истечь кровью». Это верно и в этом мире, но не тогда, когда ты – маг воды, и собираешься останавливать кровь с помощью магии. Дело в том, что у раненых контроль над даром ослабевает. От боли и слабости маг плохо понимает, куда направляет силу, а инородное тело – это дополнительная помеха. Когда в ране остался, например, нож, это только усугубляет ситуацию. Поэтому магам воды рекомендуют сначала очистить рану от всего лишнего, и только потом обращаться к дару.

Теорию я знала. Но когда дошло до дела, то, конечно, обратилась к знакомым, привычным, многократно проверенным на практике знаниям из старого мира. И сделала только хуже, потому что из-за куска стекла в ране плохо ощущала воду и не смогла вовремя сообразить, что кровотечение не прекратилось. Ладно, хоть поняла это до того, как лишилась сознания!

Что ж, опыт есть опыт. В следующий раз постараюсь учесть ошибки. А пока мне светит больничная койка как минимум до конца недели. Рана легкая, ее зашили и обошлось, кажется, без инфекции, но нужно наблюдение.

Меня, конечно, сперва настораживает перспектива лечиться без антибиотиков. Как известно, пенициллин впервые был выделен Яном Флеммингом в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, но получить устойчивую форму удалось только перед Второй мировой. В Советском Союзе он появился чуть позже, в тысяча девятьсот сорок втором году. До этого – поставки союзниками по грабительским ценам, конечно же.

К счастью, в этом мире часть подобных проблем закрывает магия. В штате каждой больницы есть маги огня, воды, электричества, а иногда и с более редкими дарами, позволяющими работать с человеческим телом. Так что проблема стоит далеко не так остро, как в нашем мире в это же время. Как известно, в большинстве отраслей магия подстегивает технический прогресс. И все же разработки антибиотиков и в целом лекарств – предмет промышленного шпионажа на самом высоком уровне. Особенно – перед войной.

Но все это, конечно, начинает волновать меня, когда я уже оказываюсь в палате. До этого все как-то смазано. Ощущение реальности возвращается лишь на следующий день: одноместная палата, лекарства, цветы на тумбочке, все нужные процедуры, перевязки, уколы и капельницы, заботливые медсестры и несколько молодых девушек из знатных семей, помогающих тут на добровольных началах.

И, конечно, Степанов, появляющийся в палате в приемные часы со словами:

– Ольга Николаевна, простите, что не в окно!

Это очень смешно, и пару секунд я просто лежу головой на подушке и веселюсь. Потом светлость подходит ближе, и я беру его за рукав больничного халата, наброшенного поверх черного пиджака. Мне хочется, чтобы он сел рядом, на край кровати.

– Как вы себя чувствуете, Оленька? – мягко улыбается Степанов. – Знаете, я решил, что больше не буду поднимать тему безопасности. После этого с вами вечно что-то случается. В прошлый раз, помню, вы наткнулись на маньяка.

Я убеждаю светлость, что мне не так паршиво, как можно подумать по виду. Главное – не вставать и не делать резких движений.

Степанов гладит мои пальцы, рассказывает про вчерашнее, про новости, про прогнозы врачей. Он, оказывается, информирован о моем состоянии еще и получше меня.

Светлость рассказывает, что Славика и сестер с директрисой приюта, задержавшихся в Петербурге из-за смерти Марфуши, ко мне пустят завтра. А сегодня его озадачили новостью, что к нам едет осиротевшая коза кормилицы. Якобы квартирная хозяйка Марфы уведомила Славика, что отправила живность с каким-то знакомым цыганом, подрабатывающим перевозкой лошадей.

– То есть мы еще можем надеяться, что коза не доедет?!

– Боюсь, Ольга Николаевна, нам не стоит недооценивать угрозу! – веселится светлость. – В прошлый раз, как вы помните, она все же доехала. А у меня в квартире и без того мумия посла и изобретатель Калашников, так что… О, кстати! Я совершенно забыл рассказать! С чего начать?

Что у нас делает Калашников, я, в принципе, знаю – он и собирался приехать. Но сегодня утром выяснилось, что у него какие-то накладки с жильем, и нужно где-то перекантоваться с месяц. Светлость поселил его у нас с прицелом на мою выписку. Пару недель мне, скорее всего, потребуется ограничить физическую активность, и в это время как раз можно будет заняться нашими с Калашниковым оружейными проектами.