Ответ не слышу, только неразборчивый шепот. Но обладателя гнусавого голоса это не удовлетворяет:

– Еще раз: где документы? Придется взять еще пиявок.

Я сбрасываю секундное оцепенение, снимаю с плеча АК. Василий останавливает меня шепотом, что нам не нужны случайные жертвы, так что автомат лучше убрать. И вообще, я дама.

– Хорошо. Открываете дверь и стреляете в потолок, а я кричу на них и зачитываю воображаемые права. Но если они вооружены, сразу стреляете на поражение.

Вася как будто растерян от такого энтузиазма. И все же он соглашается.

Рывок.

Мир замирает.

Василий дергает дверь, вылетает из сеней, вламывается в комнату. Грохот выстрела, крики – и я высовываюсь, убеждаясь, что там нет никого с оружием. Пока видно Васю с дымящимся пистолетом и орущее тело на полу. Незнакомое, лохматое и бородатое. Егерь? Он, кажется, ранен. Видимо, Вася все же выстрелил на поражение, вот сразу после реплики про случайных жертв.

Плевать! Шагаю через порог, обшариваю взглядом скромную обстановку: маленькая комната, стол, несколько стульев, комод, диван, арка в кухню и лестница наверх. Василий с егерем возле стола, там еще валяется разбитая банка с пиявками, а на диване, кажется, светлость. Вытянувшийся, неподвижный.

– Где Николай Михайлович?! – скрипит зубами Василий, встряхивая почти бесчувственного егеря. – Отвечай!..

Я даже не отвлекаюсь на Васины вопли. Меня больше интересует диван.

Почему так сложно идти?!

Почему я каких-то три метра иду с минуту? И что за пелена перед глазами мешает смотреть?!

Я делаю вдох, словно ныряю на глубину, шагаю.

Да, на диване действительно лежит Степанов, и он неподвижен. Руки связаны и заведены за голову, рубашка расстегнута, штаны закатаны до колен.

Живой! Впервые за эти дни меня отпускает. Успели!

Я подхожу уже без страха, рассматриваю светлость. Закрытые глаза, запекшиеся губы, румянец, как при высокой температуре, дыхание с хрипами – все-таки простудился. И это еще не все: с каждым шагом я замечаю все больше. Синяки, ссадины, кровоподтеки, следы свежих ожогов, на левой ноге два содранных ногтя.

И пиявки. Обычные, медицинские, с два десятка: шея, грудь, живот, ноги. Можно подумать, что это – лечение, а не пытка. Если не знать. Если не помнить, с каким ужасом светлость отказывался от пиявок, когда их предлагали в пансионате.

– Михаил Александрович, вы…

Степанов вздрагивает, распахивает мутные глаза:

– Оленька? – он дергается, пытаясь дотянутся связанными руками. – Вы мне не снитесь?..

Перед глазами снова туман, и мир почему-то суживается до одного-единственного человека.

Я знаю, что если говорить коротко и отрывисто, то голос не будет дрожать:

– Не снюсь. Это я. За вами.

На губах Степанова вспыхивает улыбка.

– Убейте их, – просит светлость хриплым, сорванным голосом, – пожалуйста, убейте их всех.

Я тянусь к веревкам, чтобы развязать ему руки, и уточняю:

– Кого? Огласите весь список, а то неудобно получится.

Никого убивать не надо – Степанов имел в виду пиявок. Мне даже немного жаль, что не кого-нибудь из великих князей с их егерями.

Вообще, светлость не в порядке, и это видно. Кожа горячая, температура, наверно, под сорок – жаль, градусника нет. Но тут и по общему виду понятно, что несколько дней в неотапливаемом сарае на пользу не пошли.

Пока я пытаюсь распутать узлы на запястьях, Степанов все шепчет, как рад меня видеть, и что уже не надеялся. Когда я спрашиваю, как с ним тут обращались, рассказывает про пиявок: как было ужасно, когда они кусались! Отвратительные твари, раздувшиеся от крови! Ну теперь-то я уберу их, правда? Ему же больше не будет так страшно и больно?

– Конечно, – тихо говорю я. – Конечно. Все позади. Вам, наверно, хочется пить?

– Потом, Оленька, не тратьте время. Снимите всю эту мерзость.

Да, пиявки! Вообще-то, они полезные. Там, в слюне, гирудин и еще невесть что. Да и кусают они не так больно – сразу впрыскивают анестетик. Только светлости будет тяжело это объяснить. Особенно, когда в него впились с десяток этих созданий, и еще сколько-то уже насытились, отвалились и ползают по дивану.

Я мысленно намечаю план: все, что ползает, собрать в емкость и выкинуть. А то, что еще не отвалилось, снять со Степанова и тоже выкинуть.

Пару секунд уходит на то, чтобы вспомнить, как этих пиявок отдирают. Кажется, их надо посыпать солью или полить спиртом. Или просто аккуратно поддеть чем-нибудь, чтобы она отцепилась, но не отрывать «с мясом». А потом обязательно дезинфицировать и перевязать ранки.

Тут должен быть перевязочный материал. Его точно передавали егерям. Если Вася еще не все потратил на раненого, конечно.

Где они, кстати? Пока я развязывала Степанова, и Вася, и егерь куда-то делись.

– Василий, где вы?!

– В мансарде!.. – звучит ответ. – Отцу плохо! Сердце!..

Еще чего не хватало! Надо бы пойти и узнать, насколько все плохо, но у меня тут Степанов, увешанный пиявками как новогодняя елка. Я не могу разорваться, но не могу и оставить светлость.

– Михаил Александрович, полежите вот тут. Сейчас я помогу вам. Схожу на кухню и поищу что-нибудь от пиявок. Закройте глаза, не надо на них смотреть. А Вася пусть сам разбирается.

Степанов послушно опускает веки, снова вытягивается на диване. Приходит мысль – его, наверно, нужно укрыть. Но сначала – снять все кусачее.

Беру ладонь светлости – два пальца, мизинец и безымянный, наскоро перевязаны окровавленной тряпкой. Подозрительно напоминает полосу ткани, оторванную от рубашки.

– Что у вас с рукой? Больно?

Степанов открывает мутные глаза. Кажется, он не сразу понимает, что я от него хочу. Наконец объясняет: тут кому-то очень хотелось, чтобы он рассказал, где оставил компромат на Кирилла Владимировича. Но пальцы, это еще ничего. Больно, конечно, но потерпеть можно. А вот пиявки – это настоящий кошмар.

Ну, ясно. С фобией логика не работает. Еще раз объясняю светлости, что я всего на минуту отойду, и бегу на кухню.

По пути чуть не запинаюсь об егеря – наскоро перевязанного и прибитого до бессознательного состояния. Надо бы проверить, не нуждается ли он в более квалифицированной медицинской помощи. Только помогать уроду, который издевался над Степановым, пусть даже и по приказу, я собираюсь в последнюю очередь.

Нахожу на кухне марлю, вату и спирт и возвращаюсь к Степанову – тот открывает глаза – мутные, словно измазанные гуашью.

– Тише, лежите. Сейчас я все уберу и обработаю ранки, а потом мы с Васей отвезем вас в больницу…

Я осекаюсь, представив, насколько «полезно» для здоровья Степанова мотаться по морозу с температурой, и перехожу к пиявкам. Мажу их спиртом, а если не отваливаются, то сковыриваю ногтем. Светлость наблюдает. Сам он даже не пытается их снимать.

– Михаил Александрович, а вы не пробовали эту жуть заморозить?

– Нет, Оленька, – он отвечает смущенно, почти виновато. – Даже не думал об этом, представляете?

Избавившись от пиявок, я обрабатываю ранки: дезинфицирую и останавливаю кровь с помощью дара. Пожалуй, это даже сложнее, чем с господином «Г.», потому что после пиявок кровь не желает сворачиваться. Но я не оставляю попыток.

Итак, вода! Иди сюда! Медленно и осторожно, чтобы не навредить. И нет, нам совсем не следует вытекать, испарятся или твердеть. В результате свертывания крови образуется фибриновый сгусток, закрывающий рану и препятствующий кровотечению. Если это по каким-то причинам не работает – может, у человека гемофилия или его пиявки покусали – приходится действовать немного по-другому. Впрочем, с каждым укусом у меня получается лучше и лучше.

Наконец я заканчиваю с перевязкой, даю Степанову пить, укрываю своим пальто и поднимаюсь в мансарду – узнать, что там с Васей, и поискать нормальные одеяла.

Василий как раз спускается навстречу. При виде меня он останавливается, тихо спрашивает, как там светлость, и рассказывает: