– Из-за вас, Михаил Александрович, мне сложно сосредоточиться на великих князьях. Как вы думаете, кто из них мог влезть в политику?

– Любой, – отвечает светлость после некоторых раздумий. – Нет оснований кого-то исключать, Оленька.

Потом целует еще сбоку, и я откидываю голову, давая доступ губам. Ладони светлости при этом все еще у меня на плечах – легко касаются, поглаживают чуть заметно. Спускаются по спине, бокам, останавливаются на бедрах.

И все это, конечно же, сопровождается лекцией про послов.

К чему идет дело, в целом ясно. Но как бы не так! Только я убираю записи, как в дверь кто-то стучит. Светлость идет открыть, возвращается мрачный и бежит переодеваться обратно в мундир:

– Оленька, я должен уехать. Покушение на Его Величество.

– А… – хочу сказать, что мне нужно с ним, но останавливает мысль, что меня-то и как раз им не хватает для полного счастья. – Насколько все серьезно?

Светлость надевает дубленку. Там, в подъезде, его уже ждут, и нет времени объяснять. Да и ему самому не так уж и много успели рассказать: царь с семьей возвращался из Петергофа в Зимний, мост подорвали, чудом обошлось без жертв.

– Оленька, оставайтесь дома, прошу вас, – серьезно говорит светлость, закрывая за собой дверь. – И лучше не ждите меня, ложитесь спать.

Возвращается он под утро, часа в четыре. Услышав шаги, я открываю глаза, мрачно думаю, что не стоило все же ложиться в три, и спрашиваю, что там и как.

– Обошлось, Оленька. Чудом.

Раздеваясь, светлость вполголоса рассказывает про злополучное возвращение императора из Петергофа и подорванный мост: охрана заметила неладное, и только поэтому обошлось без жертв. Сильнее всего пострадали маги из автомобиля, ехавшего первым – оба в больнице с переломами, а у того, кто держал щит от взрыва, кажется, выгорание. Ценой их усилий у самого царя и его семьи всего пару царапин. И удалось схватить мага, активировавшего взрывное устройство – он оказался из народовольцев.

– Оживились, уроды, – говорю я сквозь зубы. – А я-то думала, чего они притихли!

Но тема народовольцев занимает недолго – завтра рано вставать. Степанов обещает рассказать все с утра, заворачивается в одеяло и добавляет уже другим тоном:

– Я, честно, хотел оставить это на завтра, но не могу молчать, – в его голосе внезапно звучит улыбка. – Представьте себе, Оленька, жалоба еще и на вас! Не через наше ведомство, а через Собственную Его Величества канцелярию. Какая-то чушь про странное поведение и шпионскую деятельность. Угадайте с трех раз, от кого.

Я сажусь на постели. Светлость лежит головой на подушке и откровенно веселится:

– Угадывайте, угадывайте! И вообще, идите сюда. Зачем вы так далеко лежите?

Он протягивает руки, и я послушно подползаю, устраиваюсь в теплых объятиях. Степанов тихо гладит, но не более того – слишком устал.

– Никитушка Боровицкий! – предполагаю я, и светлость смеется мне в волосы.

– Именно! Знаете, Оленька, из того часа, что я провел наедине с Его Императорским Величеством, минут пятнадцать точно было посвящено Никите Ивановичу и его жалобам. Теперь он может гордиться известностью на самом высоком уровне.

С одной стороны, это смешно. А с другой, не подумал ли чего император? Раз уж этот донос дошел до такого уровня, значит, как минимум то ведомство, которое его получило, посчитало доводы жалобы достаточно серьезными. Да и сам контекст обсуждения – после неудавшегося покушения – наводит на неприятные мысли.

– Сначала было немного сложно, да, – не отрицает светлость. – Но в целом мне удалось убедить его, что подобные кляузы господина Боровицкого – примерно однопорядковые явления с мумией и козой. Подробности завтра, хорошо?

Учитывая, что вставать уже часа через три, настаивать будет жестоко – хотя мне ужасно интересно и про покушение, и про Никитушку. Спать от таких новостей уже не хочется – а что хочется, так это вскочить, найти кого-нибудь и окунуть в фонтан. Но один далеко, в Горячем Ключе, а остальных еще поди разыщи.

Спустя пару минут Степанов, кажется, засыпает, и я выбираю момент, чтобы тихо отползти на свою подушку.

– Пожалуйста, Оленька, полежите тут еще немного, – шепчет светлость, ненадолго выныривая из сна. – Мне так спокойнее.

Я, конечно, снова прижимаюсь к нему, и светлость наконец позволяет себе отпустить все и заснуть.

Когда я просыпаюсь, Степанов сидит на кухне и пьет черный кофе. Смотрит на меня сонным чуть расфокусированным взглядом, небрежно целует и убегает на работу со словами, что сегодня должен выйти из отпуска его министр, но от таких новостей бедолага точно захочет обратно.

Последние слова, последний быстрый поцелуй, последний взгляд голубых глаз, прозрачных, как горная вода, последняя улыбка – это все остается мне, а светлость исчезает.

Когда я прихожу домой после учебы и дополнительных занятий, квартира пуста. Признаться, я даже не думаю ни о чем дурном. Вчера же он тоже пришел в четыре утра – так, может, и сегодня задержался. Покушение на императора все-таки, да еще и министр вышел из отпуска, дела надо передавать.

Но светлость не приходит ни вечером, ни ночью, и когда я просыпаюсь следующим утром, его тоже нет.

И это уже слишком странно.

Первая мысль – он приходил и уже ушел на работу. Но я сплю чутко и обязательно услышала бы – если, конечно, светлость не лег на диване в гостиной. Но на него не похоже так ложиться, и концепция раздельных спален, принятая среди аристократии, ему не нравится. Да если и так, он в любом случае предупредил бы, чтобы я не волновалась. Записку бы оставил, или что.

Вторая мысль – светлость ночевал на работе. Само по себе это не странно, конечно. Ситуации бывают разные – особенно сейчас, после покушения на императора. Только светлость, чуткий и внимательный к близким, наверно, отправил бы кого-нибудь предупредить меня. Или элементарно позвонил бы из Зимнего, вон, телефон на месте.

Третья мысль – что-то случилось. Она до того неприятная и скользкая, что я собираюсь, выхожу из дома и вместо учебы иду в Зимний. Мой пропуск еще действует, но уже на проходной выясняется, что на работе Степанов тоже не появлялся. Вот как вышел вчера, часов в пять, так и все, с концами.

Вспоминаю, что я в это время ловила преподавателя по Римскому праву. Освободилась после семи, вернулась домой – и квартира была пустой. Значит, светлость успел уйти? Или он вовсе не возвращался домой? А куда тогда пошел?

Учеба забыта, я мчусь назад. Может, это и глупо, но у Степанова слишком много врагов. Лучше я буду выглядеть полной дурой, но не пропущу реальную опасность.

Консьержка в подъезде рассказывает: да, Степанов вчера вернулся около шести. Минут через десять к нему пришли посетители, двое мужчин. Почти сразу же они спустились втроем, и все. Консьержка не заметила ничего подозрительного – к светлости часто кто-то приходит. Да и на фоне неоднократного затаскивания в квартиру гроба (!) все визиты как-то меркнут.

Вот и с кем мог уехать Степанов? Консьержка не рассматривала его посетителей. Запомнила только, что они были прилично одетыми и в шляпах. А светлость уходил с непокрытой головой.

Я возвращаюсь в Зимний и в этот раз уже поднимаюсь наверх. Секретарь Степанова ничего не знает. Смотрит нервно и настороженно, идет за запасным ключом, открывает кабинет – но там тоже ничего необычного. Легкий рабочий беспорядок, только и всего.

– А сможете позвать министра? – спрашиваю я.

Секретарь уходит. Я остаюсь ждать возле стола.

Бросаю взгляд на стопку бумаг – первым листом там донос Боровицкого со штампом Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Я пробегаю его глазами. Жалуется Никитушка, надо сказать, в основном на Елисея Ивановича. Про меня там, может, треть: про то, что вот, в отношении подозрительной Ольги Черкасской – два абзаца с перечислением моих странностей – начальник полиции Горячего Ключа не принимает никаких мер. А я потом его еще на свадьбу зову, так что тут явный сговор.