– Когда Миша был мелкий, его искусали пиявки в пруду. Одна заползла ему в ухо, напилась крови и раздулась. Врач еле вытащил. С тех пор Миша их страшно боится.

– А вот интересно, откуда этот егерь мог об этом узнать? – нежно спрашиваю я, – Даже я не знала, что у Михаила Александровича такая фобия. Думала, он их просто недолюбливает.

Василий молчит. Я бы тоже на его месте молчала, да. Потому, что варианта всего два: тут либо Кирилл Владимирович сообщил – может, он знал, все же родня – либо информацию предоставил приемный отец. Скорее всего, тоже под пытками.

Впрочем, Николаю Михайловичу сейчас явно не до этого:

– Ольга, я хочу попросить вас об одолжении. Отцу плохо, ему нужно в больницу, – серьезно говорит Василий. – Я вижу, вам сейчас не до этого, но помогите довести его до автомобиля.

Сначала, конечно, мне хочется стукнуть Васю и заявить, что Степанову тоже плохо, а про него почему-то речь не идет! Квалифицированная медицинская помощь ему тоже не помешает. Но нет, всем плевать!

Я даже бросаю на него взгляд: светлость дремлет, накрытый моим пальто. Когда я сняла пиявок, он успокоился, выпил лекарство и провалился в сон.

Не уверена, что Степанову пойдет на пользу, если его разбудить, нарядить в тулуп второго, отсутствующего здесь егеря, и отправить на мороз в полуторакилометровую прогулку до Васиной машины! Петербург – это не Сибирь, «минус» тот небольшой, но очень противный из-за близости Финского залива.

С другой стороны, прогулка, может, не пойдет на пользу и Николаю Михайловичу! Сердечникам не рекомендован ни марафон, ни спринт!

– Вася, а вы уверены, что вашего отца в принципе можно ставить на ноги и куда-то тащить? Насколько я помню, медицинского образования у вас нет.

– Как и у вас, Ольга! – раздраженно отвечает Василий. – Что вы предлагаете?

– Предварительно? Вы пойдете один и приведете нам помощь. Хотите – возьмите егеря для убедительности, главное, не угробьте по дороге. Но сначала я посмотрю, в каком он состоянии и не нужно ли перевязать. После вас.

Какое-то время Василий, конечно же, упирается. Но потом соглашается. За это время я успеваю проверить егеря – тяжело ранен, без сознания – подняться наверх и осмотреть Николая Михайловича, осторожно предположив, что у него не сердце, а что-то вроде гипертонического криза. Но это не точно. Тонометра у меня нет, и вообще, я и в лучшие времена не была врачом. Раны – это одно, а гражданские болезни – совсем другое.

Когда я возвращаюсь, по возможности успокоив старого князя и прихватив теплое одеяло, Василий стоит возле дивана Степанова и что-то ему выговаривает. Про то, что пожилые родители не должны страдать из-за его работы!

– Ты ничего не понимаешь, Вася, – отмахивается светлость, пытаясь завернуться в мое пальто. – Отвяжись и дай мне отдохнуть. Я сплю первый раз за два дня.

Отодвигаю Василия, забираю пальто, укрываю Степанова одеялом. Трогаю голову – вроде чуть получше. Найденное на кухне лекарство чуть-чуть помогает, но это, конечно, полумеры.

Когда Вася наконец уходит, Степанов открывает глаза и шипит с дивана:

– Наконец-то мы от него избавились, Оленька! Сил моих больше нет! Идемте сюда.

– Чего вы? От Васи тоже толк был.

Я подхожу к дивану, устраиваюсь рядом со Степановым. После лекарства, короткого сна и, в особенности, избавления от пиявок светлости стало лучше. По его просьбе я начинаю пересказывать события последних дней: особое место в общем цирке, разумеется, занимает рассказ о том, как я добивалась ордера на арест Есении, Николая Михайловича и Васи! Потому что предположила: исчезновение светлости связано с убийством Софьи и Марфуши. И пожалела, потому что промахнулась по обоим позициям. А куда я попала, так это в рейтинг «любимых невесток». Нисколько не сомневаюсь, что ни одна из предыдущих жен светлости не отправляла свекровь в каталажку!

Светлость смеется – тихо и с перерывами на кашель.

– Уверяю вас, Оленька, Его Величество никогда бы не подписал ордер только из-за сентиментальной привязанности ко мне. Помните ссылку в Бирск?..

– А как же! «Вот вам ссылка и список заданий»!

– Именно так, Оленька. В ситуации с ордером, ему, похоже, потребовалось встряхнуть семейку и показать, кто на троне, а кто – в конце очереди. Николай Второй этого не умел. А Алексей Николаевич, при ряде известных недостатков, знает, как держать всех в тонусе.

– Знали бы вы, как я ненавижу всю эту кухню! Я – солдат, а не политик! Можно я просто буду бить морды? Без этих дурацких интриг!

От смеха светлость снова начинает кашлять. Потом берет мою руку, гладит. Прикосновение обжигающе-горячих пальцев ощущается непривычно.

– Что было дальше, Оленька? Василий обиделся и пришел предъявить претензии?

Я рассказываю про драку, про гроб вместо сейфа и дальше по списку. Светлость слушает: то внимательно, то рассеянно, ненадолго закрывая глаза и словно проваливаясь в полудрему. Потом просит еще пить и, наконец, сам объясняет, что случилось.

Все просто: он пошел разбираться с анонимным доносом. Вторым за неделю! Писали, что в Адмиралтействе творится что-то неладное. Секретные военные разработки хотят куда-то продать, не то на черный рынок, не то иностранной разведке, а причастен к этому член императорской семьи – что и возмущает подателя жалобы больше всего.

После изучения трехстраничного доноса у светлости сложилось впечатление, что этот человек боится обращаться компетентные органы без веских доказательств – а может, и вовсе опасается за свою жизнь. Но оставить все как есть тоже не может, поэтому строчит анонимки.

И да, Степанов связал это с делом об убийстве Софьи и Марфуши, как и я – поэтому сразу подумал на Кирилла Владимировича. Он руководствовался той же логикой: если великий князь решился на государственную измену и убийства с целью захватить престол, сотрудничество с иностранной разведкой не слишком обременит его совесть.

Но стоит ли обвинять кого-то только на основании анонимки? Михаил Александрович решил разобраться. Он посетил Адмиралтейство, пообщался там кое с кем. Это было еще до обеда, кстати – сделать все за час-полтора он точно бы не успел. На вечер оставил только самое неприятное.

Что именно входит в «самое неприятное», светлость не рассказывает. Озвучивает только результат – в руках у него оказались документы, которые не должны были выноситься из кабинетов вообще.

– Оленька, у меня и к вам тогда появились вопросы, – Степанов снова берет меня за руку. – Помните, мы обсуждали войну? Вы тогда упоминали о технологиях, которые еще не существуют, и о которых вы никак не могли знать. Потому что саму идею придумали уже после того нашего разговора.

Ага, вот вам и претензии «шизофренического характера». Но я даже не вздрагиваю. Да и плевать уже, если честно. За эти дни я так нанервничалась, что даже не отвожу взгляд.

– Надеюсь, вы не сдадите меня в психушку, но мне все это снится после пожара в церкви. Помните Кассандру Троянскую? Представьте, что она вместо того, чтобы бегать со своими пророчествами, начала молча вооружать Трою, собираясь навалять Агамемнону и компании.

– Я бы почитал про такое, – мягко улыбается светлость. – Или про то, как мы оставили Аляску себе.

– Как будто я не знаю, что вы предпочитаете детективы!.. Мне снится, что войну мы выигрываем ценой чудовищных жертв. И мне бы хотелось, чтобы этих жертв было поменьше. Но, в целом, это прекрасная тема для разговоров с температурой 39! Когда вы поправитесь, я буду все отрицать.

– О, даже так?

Светлость снова смеется, и тогда я наклоняюсь и целую его горячий лоб. Нужно посмотреть, как он на это отреагирует. Решит оттолкнуть? Но нет, он только щурится и рассказывает дальше: про то, как выяснял, что Кирилл Владимирович велел изготовить лишний экземпляр чертежей военного корабля. Светлость забрал один лист, тот самый, который я видела – со схемой по магии. Оригинал, по соображениям секретности имеющийся в ведомстве в единственном экземпляре.