Вот и кто подходит под эти критерии лучше первой приемной семьи? У них даже мотив найдется – засунуть на трон любимого Васеньку.

Единственная проблема: Николай и Есения не присутствовали на свадьбе. Значит, Василию требовалось убить и Софью, и Марфу, причем сделать это так, чтобы не попасться никому на глаза. А раз полиция ничего не нашла, то мне придется быть очень и очень внимательной. Смотреть, кто из родни и гостей врал, ловить на несостыковках.

Но стоит ли говорить о моих подозрениях Степанову? Или лучше сперва разобраться? Заполучить хоть какие-нибудь доказательства? Я не могу решить этот вопрос сразу и продолжаю колебаться, даже когда мы возвращаемся домой.

Вечером, за едой я все же решаю рассказать Степанову о своих подозрениях насчет его первых родителей. Светлость серьезно выслушивает все аргументы, кивает и добавляет:

– Запишите себе, Ольга Николаевна, еще то, что на прошлое Рождество я подарил Есении красный платок.

– Это правда? Или вы шутите?

Светлость качает головой и улыбается, мягко и ласково. В эту секунду он совсем не похож на мальчика с грустными глазами с фотокарточек тридцатилетней давности.

А на кого он похож, так это на простуженного. Все же декабрьский Петербург – это не то место, где стоит сорок минут стоять на балконе без верхней одежды. Он еще, оказывается, на работе сидел возле открытого окна, и сейчас добавил. Увлекся беседой с приемным отцом и не сразу понял, что замерз. А теперь уже все, поздно пить боржоми.

– Знаете, Оленька, мне, наверно, даже хотелось бы, чтобы ваши подозрения оказались правдой, – произносит тем временем светлость. – Не знаю, в церковь, что ли, с этим сходить? Но, во-первых, у нас нет улик. Во-вторых, Василий все же не настолько хочет на трон, чтобы ради этого убивать своими руками с риском попасться. Его, насколько я знаю, устраивает военная карьера. Так что давайте пока проверим всех остальных. У нас еще трое представителей «фронды обиженных», давайте хотя бы и на них посмотрим для разнообразия!

Ну это ясно: куда же без них? Следующие несколько дней визиты по графику: Кирилл Владимирович, Андрей Владимирович, Дмитрий Павлович – как, собственно, и планировалось изначально. Единственное, светлость со мной не ходит, чтобы не разносить заразу. Будь моя воля, я бы его еще дома оставила, но нет – таскается в Зимний как проклятый. Я все жду, когда его выгонит лечиться либо министр Дворцового ведомства, либо сам царь – но нет, их-то как раз все устраивает.

Первые несколько дней светлость приходит домой, только чтобы заползти под одеяло и отключиться. Потом вроде становится получше, и он потихоньку рассказывает о причинах нервотрепки последних дней: у Алексея Второго появился пугающий всех чиновников план по переносу столицы Империи из Петербурга в Москву. Эту идею продавливает военный блок, методично и планомерно, а все остальные, включая Министерство императорского двора, где светлость зам, нервно сопротивляются.

– Но почему? – удивляюсь я. – С военной точки зрения это логично. На пороге Вто… новая большая война. Вы же сами рассказываете про то, что творится в Германии.

– Мороки много, – хмуро отвечает светлость, но не мне, а куда-то в чашку с горячим чаем. – Ольга Николаевна, я почему-то нисколько не сомневался, что вы согласитесь с военными. Я как будто женился на генерале.

– То есть своей женитьбой вы недовольны?

– Ну вот еще, Оленька!.. Это самый лучший из моих браков!

Светлость встает с места, чтобы дойти до меня, обнимает за плечи, целует не глядя, куда придется: волосы, ухо, шея. Губы горячее обычного, но вроде это от чая с малиной, а не от жара – температуры у него нет уже второй день, только насморк. Но я все равно чувствую себя Гумбертом, который хотел Лолиту, когда та лежала с воспалением легких. Правда, тогда он получал желаемое, в отличие от меня.

– А что касается Москвы и Петербурга, – серьезно говорит светлость, вернувшись на свое место, – так я, Оленька, выслушаю все ваши аргументы. Начинайте.

Главный аргумент – восемьсот семьдесят два дня блокады Ленинграда и страшное количество жертв – я, конечно, привести не могу. Даже в виде сна. Могу только моделировать ситуацию, начиная с того, что государственная граница слишком близко. Финляндия в тридцати пяти километрах… нет, уже не в тридцати пяти, мы же заключили мирный договор и забрали часть своих земель. Но это все равно слишком близко! У них там, наверно, каждый метр пристрелян.

Светлость с этим соглашается, а еще с тем, что перенос столицы наверняка испортит все тщательно продуманные планы. Наивно считать, что ничего против нас не разрабатывается. Наивно думать, что фашисты сожрут Польшу и не пойдут дальше!

Наивно верить, что светлость не обратит на это внимание, вот что было наивно!

Легкий поворот головы, острая вспышка интереса в прозрачных глазах, быстрый вопрос:

– Вам что-то известно или вы моделируете?

Без «Оленька», даже без «Ольга Николаевна», так-то! Меня спасает только кредит доверия за счет неоднократного спасения жизни светлости и немного Его Императорского Величества. Штирлиц никогда не был так близок к провалу! Тут даже первая брачная ночь с моим выборочным склерозом насчет памяти старой Ольги уходит на почетное второе место!

– Да просто я бы на их месте сожрала Польшу! – говорю я, даже не скрывая досады. – Ее же всю историю делят, самое то начинать войны! Но вы, конечно, так посмотрели, что я чуть не записала себя в шпионы!

Светлость не сразу понимает, в чем проблема, а потом начинает смеяться:

– Ну что вы, Оленька! Я просто хотел узнать, где вы могли об этом слышать. У вас же были эти «визиты вежливости» к нашим великим князьям. Может, кто-то сболтнул. А то у меня уже вторую неделю идут анонимки на имя императора, что некие члены государевой семьи подозрительно попадаются у посольства рейха. И, самое пакостное, без имен!

Спешу заверить светлость, что я действительно, как он сказал, моделирую. И что озвучивать насчет Польши больше никому не буду, а то мало ли что. Это он знает о моих специфических привычках, любви бить морды и изобретать стрелковое оружие, а человек со стороны может и подумать неладное. В ответ Степанов говорит… что, конечно же, рассказать ничего не может. Потому что, во-первых, секретно, а, в-вторых, не проверено. И да, если бы он меня в чем-то подозревал, то точно не стал бы спрашивать в лоб. Так оно никогда не делается.

Беседа затягивается. Мы идем в кабинет смотреть карты, я показываю, светлость щурится. Роняет, что в каких-то вещах доверяет мне даже больше, чем «военному блоку», потому что все – люди, со своими плюсам и минусами, недостатками и страстями, и даже самые дельные предложения рассматриваются через призму «чьи интересы это может лоббировать».

– А после Польши, – продолжаю я, – я бы полезла навязывать нам мирный договор. Года этак на два или три. Чтобы натренировать солдат, потому что армия мирного времени – это совсем другое, поставить экономику на военные рельсы, и залезть на карту Империи не пальцем, а железным кулаком!

– Допустим, Оленька. С чего бы вы начали?

Да мне и моделировать особо не надо, только вспоминать. Великая Отечественная война – это всегда как ножом по сердцу. Не все подробности я помню, персоналии отличаются, плюс магия накладывает свой отпечаток, но все равно есть, на что опереться.

На самом деле я не уверена, что права. Может, если бы Великая Отечественная началась в тридцать девятом, для нас было бы хуже. Или нет? Но перенос столицы в Москву в любом случае не повредит! Потеря столицы, деморализовавшая Наполеона, нисколько не помешает Адольфу Гитлеру. Который в этой реальности мало того, что существует и опять находится у власти, да еще и обладает мощными магическими способностями.

– Я сам не видел доклады, но, говорят, там что-то вроде Распутина, – вспоминает Степанов. – Только он еще и по площадям работает. Но с ограничениями: рассказывают, что к воздействию устойчивы евреи, цыгане и некоторые другие народы.