Я на эту тему успела поспорить и со светлостью, и с Калашниковым – не хочу использовать магов по металлу на производстве, и точка! Потому что их в Российской Империи хоть и достаточно, но это число конечное. Начнется война, и их первым делом мобилизуют, потому что на передовой такой маг, как ни крути, нужнее. На заводах кто-то, может, и останется, но, насколько я за это время успела понять, необходимость магической обработки изделия станет слабым местом всего производственного цикла. Поэтому я не хочу делать привязку к магии вообще. Но остальные-то показывают комиссии доработанные магией варианты!

Впрочем, АК в любом случае никакая не «вундервафля» вроде ядерного оружия или гиперзвука, а обычная рабочая лошадка. Гениальная в своем удобстве, надежности и простоте. Именно такой нам и не хватает в медленно, но неотвратимо подступающей войне.

Вот мы и бегаем по чиновникам, и светлость шипит от возмущения, ругая бюрократов. Причем волокиту, саботаж и работу «на отвали» Степанов как чиновник видит и там, где мы с Калашниковым в жизни ничего бы не заподозрили. Так и думали бы, что документы действительно «рассматриваются».

К сожалению, Степанов – не оружейник и многих нюансов элементарно не понимает. Или понимает интуитивно и объяснить не может. Поэтому сейчас, перед отъездом Калашникова, мы снова собираемся втроем: проводим очередные испытания и обсуждаем все от и до.

– Я очень рада, что вы этим занимаетесь, а не отмахиваетесь со словами, что это бабские бредни, – говорю я, когда мы со Степановым возвращаемся домой. – Но это важно, правда. Очень важно. Не только для меня, но и для всех.

Светлость мягко улыбается в ответ:

– Знаете, Оленька, я перестал сомневаться в ваших словах после истории с мышьяком.

С середины января у меня начинается учеба.

После того, как мои документы наконец-то приходят из Бирска, отношения с институтом меняются с «Ольга Николаевна, да перестаньте же вы сюда ходить!» на «Ольга Николаевна, как? у вас еще не сданы эти предметы? и эти не сданы? какой ужас, срочно сдавайте!». И вот несколько недель я бегаю, пересдаю разницу в учебных программах. Потом какие-то зачеты, потом еще репетиторы, потому что надо нагонять, и еще невесть что.

Мои однокурсники, в основном отпрыски именитых дворянских родов, за этим делом наблюдают без особого желания приближаться. Видимо, чтобы на них не перекинулось. И только когда у меня все более-менее устаканивается, мы начинаем осторожно присматриваться друг к другу.

Ну как, осторожно: одна дуэль, два эпизода примитивного магического мордобоя, потому что недовольные мной однокурсники оказались рядовыми дворянами и их не вызвать, и еще одну девицу пришлось оттаскать за волосы, потому что она оказалась то ли феминистка, то ли суфражистка, то или еще кто – в общем, из числа агрессивных борцов за права женщин. После этого мы с ней помирились, и она оказалась вменяемой. Во всяком случае, говорить гадости про мое замужество она перестала.

На работе у Степанова тоже все очень насыщенно. Министр Дворцового ведомства уехал в долгожданный отпуск, оставив светлость за исполняющего обязанности. Эти недели светлость уходит ужасно рано, приходит поздно и в целом чуть ли не ночует на работе. И в выходной он тоже, конечно же, там, потому что дел много, а оставить министру кучу несделанного светлость не может.

Зато приносит новости: столицу все же переносят в Москву. Подготовка уже началась, населению объявят в марте, а все формальные мероприятия должны будут завершиться к июлю. Тогда же в новую столицу переедет император. Потом – переходный период, когда все усилия будут направлены на то, чтобы разгрести гору проблем, которая непременно из-за этого возникнет. Это еще примерно год-полтора. Так что к сороковому году, дает прогноз светлость, все окончательно придет в норму, и ощущаться будет так, словно столица всегда была в Москве.

В такие моменты мне очень хочется рассказать Степанову про сорок первый и все, что дальше. Только мне совершенно не хочется снискать славу Кассандры, которая задолбала всю Трою своим карканьем. Сидела бы молча, может, все пошло бы по-другому.

Так что нет, я лучше буду молчать и тихо заниматься вооружением страны вместе с людьми, тоже воспринимающими рейх как угрозу. Лишь бы успеть! И убедить остальных, потому как, если судить по рассказам Степанова, далеко не все понимают, что фашисты полезут и на нас. Впрочем, так было и в прошлый раз.

Но в новых обязанностях светлости есть и забавная часть: это ящик для обращений. Про то, что он предназначен для корреспонденции Дворцового ведомства, мало кто знает – простые люди считают, что если ящик стоит у входа в Зимний дворец, пусть и сбоку, то письма попадут к царю, а в какое-то там министерство с таблички. Переучивать граждан, объясняя, что для жалоб и прошений на имя Алексея Второго существует Собственная Его Императорского Величества канцелярия, бессмысленно, так что жалобы просто туда пересылают.

Так вот, каждое утро у министра Императорского двора, а теперь у светлости как у исполняющего обязанности, начинается с того, что канцелярия приносит пачку писем из ящика. Их нужно быстро просмотреть и определить, что можно переслать, а что нужно оставить в производстве.

Самое интересное светлость приносит домой и показывает мне. За две недели у нас было: двадцать семь жалоб на то, что Зимний дворец покрасили в бирюзовый (Степанов ведет учет каждой!), потом на неверную фрейлину императрицы, на ожившего Григория Распутина на заброшенном кладбище, на загадочных пропавших кур, еще на какие-то мелочи и… сегодняшнее.

– Ольга Николаевна, посмотрите, – говорит светлость чуть ли не с порога. – Я с утра над ней думаю. И ведь не спросишь, это анонимка.

Я беру у Степанова жалобу и «наслаждаюсь» трехстраничным рассказом про то, как неназываемая императорская родня имеет «сомнительные сношения» с неназываемыми послами. Конкретики ноль, зато переживаний, что они что-то затевают против царя – целый вагон. А может, и вправду затевают? Зачем-то же светлость принес письмо.

– Вы думаете, это кто-то из наших великих князей? – спрашиваю я за ужином. – Из фронды? Думаете, там снова торчат английские уши, французские ножки или…

На том, что должно торчать от немецкой разведки, я слегка теряюсь.

– Не знаю, Оленька, – качает головой светлость. – Не думаю, что это именно заговор. Хотя бы потому, что наши зарубежные друзья едва ли согласились бы на такой долгосрочный план. Я исхожу из того, что человек, готовый убивать ради престола, может запачкать руки и в другом.

Помню, светлость признавался: он всегда возлагал ответственность за гибель трех жен подряд на террористов. Считал, что хотели убить его, а девушки были случайными жертвами. Извиняться перед народовольцами он, конечно, не собирается, но и забыть про «благодетелей» не может.

Я тоже решаю не отмахиваться от доноса. Когда мы пьем чай, я приношу на кухню свои записи, долго рассматриваю листы: восстановленная по показаниям свидетелей хронология событий, мотивы, подозрительные оговорки. Отношение, к царю, отношение к красным платкам…

– И вот куда-то сюда нужно добавить «сомнительные сношения» с иноземными послами. Михаил Александрович?..

Степанов ставит чашку на стол, подходит, берет ручку из моих рук, отмечает на листах. Выпрямляясь, оставляет ладони у меня на плечах.

– Слово-то какое! «Сношения»! – я чуть поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. – Откуда ваши жалобщики этого нахватались?

Светлость смотрит с притворной серьезностью. Отводит волосы с моей шеи так аккуратно, словно от этого может зависеть ход нашего расследования.

– Так, Оленька, говорят, когда дело касается дипломатии. В отношении лиц, находящихся в браке, обычно используется другая терминология. Супружеский долг или что-то вроде того.

Вечер продолжается неплохо. Пока я отмечаю доносы в списке с подозрительными великими князьями, светлость отводит мне волосы с шеи, целует сзади.